Михайловская дева - Лана Ланитова

class="p1">Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.

– Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.

Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.

Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.

Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.

За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.

«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»

Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.

«А если бы тётя осталась жива, я никогда бы не сумел завлечь мою птичку в свои сети. Сети? – с сарказмом хмыкнул он. – А может, она была бы счастлива с Андреем? И все бы было ладно и по совести. Они бы венчались. Как и положено православным. Я же развратил ее… Хотя? Она… Она… сама меня желает. Каждый день. Даже в положении. И что? Разве это оправдание? Она и его бы желала, – он сжал кулаки. – Боже, как я виноват кругом. Я ведь сам надоумил Анну, избавиться от Машиной тетки. Какой грех. Впору застрелиться, черт возьми. Какой я негодяй!»

Он не спал всю ночь. Задремал лишь под утро. В полдень к нему в кабинет проскользнула Анна.

– Роман Алексеевич, братец, что с тобой? – шевелила она карминными губами, заглядывая в его опухшее с похмелья лицо. – Избавься ты от этой бабенки. Она все соки из тебя высосала.

Михайлов поднял голову, тыльная сторона ладони коснулась сухих, спекшихся губ.

– Дай рассолу. Голова трещит.

Лишь только после обеда он немного пришел в себя. Принял ванну, причесался и переодел свежую одежду. Он так и не решался зайти в комнату Маши. Лишь осведомился у прислуги, как она себя чувствует. Между ними не было никаких ссор, но Михайлов был в полном разрыве с самим собой. Анна снова навестила его. Он сидел возле окна с хмурым выражением лица.

– Тебе легче, Ромаша? – заискивающе пролепетала Анна Ивановна.

– Легче, – сухо отвечал он. – Прикажи принести горячего супа. Я перекушу и поеду. В полях работы много. Надо все объехать. Проследить за посевами. Вернусь дня через три. Может и позже. Дома надо пожить.

– Конечно, дома надо пожить. А как же? Там дочурка у тебя грудная. Жена скучает.

– Не тараторь, – перебил ее брат. – Нет тебе дела до моих детей. Не лги, старая сводня. Пока меня не будет, Машку не смей обижать. Головой за нее отвечаешь. Кормите всем самым лучшим. Если спросит, где я, скажешь, что уехал на поля.

– Батюшка мой, да когда я твою голубу обижала? Здесь все вокруг нее только и бегают.

– Вот и бегайте шибче.

– А что касаемо детей, так не стоит на меня напраслину возводить. Я деток люблю. И не виновата в том, что своих господь не дал, – она непритворно всхлипнула. – Знал бы ты, сколько раз я дите скидывала в борделе.

– Не жалобь меня, и без тебя тошно.

– Думаешь, я не хотела бы с дитем понянчиться? Все время думаю, как ловчее твоей Дормидонтовне свою помощь предложить? Я бы и младшенькую на руках поносила. И со старшенькими книжку почитала.

– Забудь! – жестко парировал Михайлов. – Тебя, да к детям? На пушечный выстрел не подпущу.

Михайлов наскоро пообедал. Анна сидела рядом и рассеянно улыбалась. Она чувствовала, что на ее голову нежданно упала гроза.

Михайлов скомкал льняную салфетку, посмотрел хмуро перед собой и произнес.

– Анна, ищи себе новое место.

– Как так, батюшка? – женщина оторопела. – А куда же я пойду? Тут у меня и комнатка своя, и сыта я, и довольна. Ты за что гонишь меня, родственницу свою?

– Ну, родственники-то мы с тобой дальние – седьмая вода на киселе. А только душно мне стало жить с тобой под одной крышей. Я скоро не гоню. Пока поживи. Но присматривай себе новое место. Денег у тебя довольно, я знаю. Я еще добавлю. Покупай где-нибудь лавку или постоялый двор и хозяйствуй на здоровье. Только от меня подальше.

– Но? – она заплакала.

– Все. Я сказал.

* * *

Надо ли говорить о том, что новое решение барина застало Анну Ивановну Гречкину врасплох. Она ходила по дому мрачнее тучи. Брат не гнал ее сию минуту. Казалось, он даже на время позабыл о своем опальном решении, ибо все его душевные помыслы были заняты одной лишь Машенькой.

Лето вовсю вступало в свои права. В саду и на полях было много работы. Барин сутками пропадал на хозяйственных работах. Он и сам не мог толком объяснить себе скоропалительного решения, относительно Анны. Он отчетливо понимал, что тогда, в отношении Машенькиной тетки, она действовала лишь по его приказу. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Он, как разбойник, мечтал закопать в лесу кинжал убийства – убрать с глаз долой женщину, погубившую тетку своей возлюбленной. Он понимал, что поступает несправедливо по отношению к Анне, однако, видеть ее в своем доме более не хотел.

Маша довольно быстро успокоилась после посещения сельского кладбища. Она не понимала, отчего Роман Алексеевич в тот день так и не навестил ее. Узнав, что его не будет несколько дней, она даже всплакнула и не на шутку загрустила.

Когда он вернулся, она бросилась в его объятия и долго ласкалась, словно котенок. Она целовала его губы, нос, глаза, щеки и трогательно обнимала за шею. Он сдержанно отвечал ей, едва скрывая влажные от слез глаза.

– Ты разлюбил меня? – спрашивала она и обнимала его двумя руками.

– Я не могу, увы, этого сделать… Не