Михайловская дева - Лана Ланитова

– Мне просто надо чуточку поспать. Буквально полчасика. Тогда муза спустится ко мне и явит свою благосклонность, – Коростылев икнул. – Утром, господа, я буду к вашим услугам, – голова поэта склонилась в поклоне, льняные волосы опали на бледные скулы.

– Анна Ивановна, голубушка, скажите, отчего Михайлов перестал нас приглашать к себе в дом? И лето прошло без его приемов. А как славно мы чудили на Ивана Купалу. И осенью балов не давал. Я уже не говорю о Рождестве, – обиженно перечислил барон.

– Знаю, знаю. Потому и приехала к вам, господа. Передаю вам на словах извинения от нашего дорогого Романа Алексеевича.

– Как так извинения? И не сам? – крикнул Коростылев. – Мы, знаете ли, обижены. Наш милый союз приверженцев Эпикура и свободной любви распался? И нам так обидно.

– Были причины. И причины веские, судари мои, на то, что Михайлов никого не принимал.

– А сейчас что же изменилось?

– Сейчас изменится все. Барин наш, слава богу, развязался со всеми денежными делами. И теперь снова свободен. Жаждет прежних гуляний и праздников. Сегодня лично поехал в город за провиантом. Закупать припасы, деликатесы к новому балу. У нас уж и программа новая подготовлена. Восточные танцы обнаженных прелестниц. Появились новые одалиски. Ожидается грандиозный бал. А пока, в качестве маленького сюрприза, аперитива, так сказать, барин предлагает вам ночь с молодой домой. Дама спелая, недавно родила. Молоко из груди брызжет. Особый, знаете ли, изыск. В Париже мода на таких куртизанок. Многие месье любят кормящих кокоток.

У развратников загорелись глаза.

– Charmant! – побелевшими губами прошептал пьяный Коростылев.

– Безусловно charmant! Она хороша собой, полна, белокожа, нервна. Причем, Михайлов оставляет ее вам на всю ночь. Он просил вас с ней не церемониться. Чтобы живого места не осталось.

– А я? – подал голос третий мужчина, полный неопрятный господин.

– Вам, Рыбин, с нами нельзя. Вы не входите в наш тайный союз.

– Ну, почему же? – возразила Анна. – Эта девка очень виновата, и барин просил даже пятерых. Нет ли у вас товарищей?

– Насчет товарищей сейчас не могу сказать. С Хреновым я поссорился. Но втроем мы придем. А когда?

– Пожалуйте завтра, к ночи. Я проведу вас к ней в комнату и запру. Она ничего пока не подозревает. У меня только будет маленькая просьба: вы сразу должны завязать ей плотно рот.

– О, у меня есть отличный кожаный кляп.

– Превосходно! – отозвалась Анна.

– А что, дама, на самом деле, не осведомлена о своей участи?

– В том-то и дело, что нет.

– О, это будет пикантно. Очень пикантно. Я так ценю неподдельный испуг у барышень, – барон аж вспотел от волнения.

– А может, вы с нами выпьете, Анна Ивановна?

– Нет, благодарю вас, господа. У меня сегодня еще много дел. Итак, жду вас завтра. Я сама открою вам и тайно проведу в ее комнату.

– Не сомневайтесь, Анна Ивановна. Завтра к ночи мы будем у вас.

Гречкина подхватила свою шубу и покинула пьяную компанию. Уже в карете она брезгливо отерла руки батистовым платком. Дальше ее путь лежал в противоположном направлении. Она ехала к Большим овражкам. Там в теплых кибитках зимовал цыганский табор. Приблизившись к табору, Анна разыскала одну из знакомых молодых цыганок.

– Земфира, я хочу продать тебе мальчика. Русского. Он еще младенец.

– Что, милая, кто-то из твоих девок нагулял?

– Да, нагуляла одна. Кормить сама не хочет. Не нужен он ей. Мальчик хороший. Почти даром отдам.

– Приноси завтра. Земфира возьмет. Весной мы тронемся в путь. Будем ехать до самой Валахии. Если выживет, там продадим мальчика турецким купцам, в сераль. Или со своими оставим. Нам попрошайки всегда нужны.

* * *

Да, мои дорогие читатели, коварству Анны не было предела. На следующий день, к ночи, когда наша героиня, Маша Курочкина, покормила своего ненаглядного Васеньку и уложила его спать, а прислуга была отпущена в баню, Анна впустила в дом трех, чуть протрезвевших мужчин, от которых за версту несло недельным запоем. Наши недавние знакомцы даже надели для такого пикантного случая другие сюртуки и фраки, убрав те, в которых накануне пили, а поэт расчесал длинные волосы настоящим гребнем.

– Вы захватили кляп, барон? – шепотом спросила его Анна.

– А как же? Всенепременно.

– Не забудьте, что наша дама очень криклива. И кляп вам понадобится в первые же минуты.

Огромный особняк Михайлова, который с недавних пор стал родным домом его любовницы Марии, пах ванильными булками и кипяченым молоком. В нем было тихо, тепло и уютно. Редкие свечи слегка освещали полумрак огромных залов. Мягкие ковры глушили каждый шаг. Дом потихонечку засыпал в нежной дреме. Засыпала и сама Машенька. Она лежала на боку, подперев ладошками румяную щечку. Распухшие от молока груди, прикрытые лишь кружевом тонкого батиста, томились от нового желания, покормить младенца. Но ее любимый Василек пока крепко спал за шелковым пологом. Маша унеслась мечтами к своему ненаглядному Михайлову. Память подкинула ей острое воспоминание об его томительных ласках. О том, как он целовал ее набрякшие соски.

– Скорее бы ты вернулся, – прошептала она и перевернулась на спину. Рука опустилась к лобку. Маша раздвинула ноги.

В этот момент скрипнула входная дверь.

– Ольга, это ты? – тихо спросила Маша.

В ответ промолчали. Но главным было даже не это. В спальню проник странный запах. Он был чужим и совершенно диким. Пахло перегаром, мужским потом, табаком и острой, словно кинжал, опасностью.

– Кто здесь?! – прошептала Маша и потянулась за свечой.

Но кто-то больно ударил ее по руке. Впереди мелькнули чьи-то тени. Невидимые сильные руки ухватились за ноги и потянули ее на край кровати. Чья-то потная и вонючая ладонь легла Маше плотно на рот. Она дернулась всем телом и попыталась закричать. Ей сильно сжали нос. Она стала задыхаться и хватать ртом воздух. В этот момент чьи-то соленые пальцы, оцарапав губы, коснулись влажного языка. Затем в рот вошло что-то жесткое и большое. Она снова пыталась кричать, но слышалось лишь мычание.

Теперь она разглядела, что рядом с ней находятся трое незнакомых мужчин. Один из них ловко связал ей руки. Двое других стояли напротив кровати и с жадностью рассматривали заголившиеся ноги, полный живот и пушистый мысок пухлого лобка.

– Коростылев порви рубашонку, я титьки ее видеть хочу.

Раздался короткий треск рвущейся ткани, две полные груди вывалились наружу, темнея влажными от молока сосками.

– Смотри, не обманула Анна. Кормит эта сучка, – ладонь одного из них больно сжала грудь.

Маша почувствовала, как стало мокро спине. Молоко острыми струйками брызнуло в разные стороны, побежало по животу и бокам.