Михайловская дева - Лана Ланитова

Он мнит себя не просто правителем. О, нет! Он – великий артист, кифарист, музыкант и атлет. «В искусстве – наша жизнь!» – твердит он, и гром аплодисментов всюду сопровождает его. Еще не горел в великом пожаре Рим. Еще жив его друг и учитель Сенека, жива мать, и живы все те, чьи тени будут преследовать императора до самого конца его быстротечных дней.

Да, наш эстетствующий демон, как и всякий муж в расцвете сил, любил расслабиться и позабыть обо всем бренном. Он настолько вошел в этот период истории, затерянный в лабиринтах бытия, и растворился в чудной природе Penisola appenninica, а равно и в беседах с умнейшими мужами, чей прах давно поглотило прожорливое до смены поколений время, и чьи деяния переврали учебники истории, что напрочь забыл, кто он есть и откуда.

Однажды, лениво поднимаясь с палисандрового солиума, Виктор случайно услышал звон выпавшей из кармана монетки. Сонный взгляд коснулся розоватой крошки мраморной плиты. На полу, поблескивая серебряным бочком, лежал обычный русский алтын. Тот алтын, который упал к его ногам, когда за любимым учеником Владимиром закрылся пласт иного пространства, унося последнего в село Большое Михайлово.

И тут Виктор вспомнил все: кто он и откуда. И что ему непременно надо проведать своих горе-учеников. Демон вышел из зала, где пир шел своим чередом, и молодой Нерон готовил новое грандиозное представление. Вышел, не прощаясь. Его сотрапезники подумали, что он отлучился по нужде. На самом деле, зайдя в соседний зал Domus Aurea, где высокие стены, украшенные золотыми фресками искусного Фабулла, поблескивали искорками в сонмище факельного огня, демон растворился в воздухе.

Довольно быстро он пересек тугие пласты пространства и незримым гостем оказался возле Марии Курочкиной, как раз в тот момент, как она с рыданиями заперлась в кабинете своего обожаемого Михайлова Романа Алексеевича. Демон с удивлением увидел в руках Маши грудного ребенка. А вне кабинета – четырёх покалеченных людей.

* * *

– Овидий, чем вы все время заняты? – строго спрашивал Виктор, стоя на пороге комнаты своего верного слуги.

– Патрон, мы выполнили ваше последнее задание и сидим с Василием Степановичем, пьем чаек с пастилой, – с замиранием в голосе оправдывался карлик.

В глубине комнаты маячила лохматая и радостная физиономия нашего старого знакомца, обер-офицера лейб-гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова. Одет поручик был все также, в женский малиновый халат, натянутый поверх военного мундира.

– Овидий, скажи мне, отчего ты до сих пор не привел своего товарища в приличествующий вид?

– Так мы, право дело, собирались. Но боялись отлучиться без вашего ведома. Ждали только команды.

– А вот я даю вам, господа, команду: привести поручика в надлежащий и желательно представительный вид. Ваши услуги мне очень понадобятся, прямо сегодня.

– Сию минуту. Мы постараемся.

– Живо! Через пару часов я жду вас у себя в кабинете.

* * *

Когда раненный в ногу прусский ефрейтор увидел на поле брани в клубах утреннего тумана две странные фигуры, пришедшие со стороны леса, под Шлезвигом, он вначале подумал, что у него из-за потери крови случилась нервная горячка, или посетила галлюцинация. Он вздрогнул и протер глаза. Два дня его отряд сражался с настырными датчанами. И в этом бою Пруссия потерпела неудачу. Датчане победили, но на время отступили в сторону леса. Его маленький отряд почти целиком полег в жестокой схватке с врагом. Выжило лишь несколько человек. Они ждали помощь со стороны основных сил и бригаду санитаров.

Итак, из леса вышли две странные фигуры. Впереди, в восточном халате и красной турецкой феске, по полю ловко семенил карлик. Позади него, неровным, механическим шагом, ступал пожилой одноногий инвалид с костылем, поручик русской армии, одетый в мундир, кои носили во времена войн с Наполеоном. Правда, широкие плечи его монументальной фигуры покрывала нелепая малиновая тряпка, свисающая подобно мантии. Нечесаные русые волосы торчали в разные стороны. Эта странная парочка деловито осматривала тела убитых гвардейцев. Поручик вглядывался в мертвые юные лица, вздыхал и фыркал, сокрушенно мотая русой головой.

Если бы прусский ефрейтор знал русский язык, то он смог бы услышать совершенно нелепый диалог двух неизвестных путников.

– Смотри, Овидушка, вот у этого усача одна нога целая осталась. Может, ее?

– Ищи, где обе целые, – хмуро отзывался карлик. – Так лучше будет. Надо, чтобы одной длины были. Желательно крепкие, молодые. Высокий нужен гвардеец.

– О боже, этот-то молодец совсем мальчишка, – качал головой поручик – Овидушка, меня под Аустерлицем тогда, вот так же ранило. Руки и ноги – все в решето. Но я выжил, а этот убит. Гляди, а у того, рыжего, шрапнелью все суставы разнесло.

Поручик остановился и утер рукавом набежавшую слезу.

– Хоть и прусаки, однако, жаль. Совсем молодые еще. И чего полегли? Генералы, небось, вино пьют, а эти уже закоченели! – он махнул в отчаянии женской пухлой ручкой, украшенной перстнями.

Ефрейтор таращился на инвалида и снова протирал глаза. Ему хотелось крикнуть и спросить: кто они такие. Но от слабости он не мог не только кричать, но и говорить.

Инвалид добрался и до него.

– Гляди, вот у этого тоже одна нога целая. А вторая, кажись, ранена.

Костыль пошевелил прострелянную ногу. Ефрейтор застонал.

– О, этот живой!

– Не трогай его, Вася. Пусть лежит. Его сейчас в гошпиталь заберут. Авось оклемается.

Внезапно карлик сделал страшные глаза и грозным филином гукнул над ефрейтором. Тот с перепугу потерял сознание.

– Ну, зачем ты так с ним? Ему итак худо…

– А чего он пялится? Сейчас начал бы шпрейхать по-немецки. Помешал бы нам. Пусть в обмороке лежит. Нам торопиться надо.

– Эх, может, на кладбище надо было? – с сомнением спросил Василий Степанович.

– Ничего ты не понимаешь! На кладбищах нет такой фактуры, как на полях брани. Зачем тебе ноги и руки какого-нибудь старого еврейского портного или трубочиста? Нам нужен новенький материал.

– Нашел, Овидушка. Я, кажется, нашел. Гляди, этот совсем целехонек. Лишь в виске дырочка. А руки и ноги целые, длинные, молодые.

Овидий подлетел к мертвому гренадеру.

– Вот! Этого и берем.

Затем странная парочка подхватила убитого прусского солдата за руки и за ноги и тотчас пропала из виду. Туман рассеялся, а над полем под Шлезвигом стояла поистине мертвая тишина.

* * *

Кабинет Виктора находился на самой вершине его огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты