Михайловская дева - Лана Ланитова

же распустил почти весь свой гарем. Тимофея и гром-бабу Морду, верных помощников Анны, он рассчитал и велел им убираться на все четыре стороны. Михайлов очень ждал, когда и сама Анна покинет его усадьбу.

Чужих девок он продал в соседнюю губернию, хорошему хозяину. Отдельно проследил за тем, чтобы Маша не встретилась со своими бывшими подругами, рыжеволосой Аленкой и худенькой Ириной. Его возлюбленная так и не узнала, что все это время они находились совсем рядом, в подвале барина. Мучаясь внезапным приступом непрошеной совести, он даже дал обеим девушкам денег и благословил на скорейший брак.

Возле себя он оставил лишь десять бывших наложниц. Их выпустили из тайного подвала на божий свет. Более они не были пленницами. Михайлов оставил их работать при усадьбе. Здесь всегда были нужны рабочие женские руки. Надо признаться, что оставил он у себя самых хорошеньких девушек. И когда ему было нужно, то он позволял себе уединяться с той или иной, в своем тайном подвальчике. Бывшие его пленницы шли на связь с барином охотно, не проявляя ни малейшего нежелания. Свои тайные встречи с девицами Михайлов старался не афишировать перед Машей. Он ждал, когда она окончательно придет в себя.

Надобно сказать, что спать с ней он стал уже спустя месяц после родов. Но эти встречи носили не столь страстный характер, что прежде, ибо Маша то и дело вскакивала кормить или качать ребенка.

– Потерпи, Роман Алексеевич, – шептала она жарко. – Как будет Васенька всю ночь спать спокойно, мы снова с тобой в твой подвальчик пойдем. Я так давно мечтаю, чтобы ты меня к тому креслу привязал. Помнишь?

* * *

Анна ходила по дому, словно тень. Не сбылись ее коварные планы, относительно гибели матери и младенца. Она давно собрала свои вещи и кубышку, полную денег. Анна знала, что пришло время покинуть усадьбу брата. Но все еще медлила с отъездом. На дворе стояли трескучие морозы. Она медлила еще и потому, что мечтала напоследок сделать нечто такое, что заставит Михайлова пожалеть о содеянном с ней. Она давно вынашивала план черной мести. И наконец, подвернулся вполне удобный случай.

Михайлов уезжал на три дня в город. Он искал нового нотариуса для оформления метрик своего сына. Он хотел записать мальчика на свою фамилию, и дать матери и ребенку вольную.

– Роман Алексеевич, может, ты торопишься? Это можно сделать, когда сыночку годик исполнится.

– Так-то оно так, но все же, я хотел пораньше. Мне так на душе станет спокойнее, – пояснял ей Михайлов.

Февральским морозным утром Маша проводила Михайлова в город.

Анна Ивановна тут же оделась и следом, на санях, выехала со двора. Первым делом она подалась за несколько верст в маленькую, обедневшую усадьбу барона Марьина. Ей повезло. Барон сидел в дружной компании двух своих собутыльников – одним был приснопамятный, бездарный поэт Коростылев, другим незнакомый полный господин, неопрятного вида. В комнате было накурено, и пахло вином. Весь пол был засыпан пеплом от сигар и давно не мыт. На мятой, несвежей скатерти лежала краюха хлеба, треснутое блюдо приютило внушительный хребет обглоданной рыбы. На другой тарелке лежал кусок заветренного сыра, и почерневший паштет. Каким-то неведомым путем в сей живописный натюрморт попал и колючий заморский ананас. Множество бутылок стояло среди закусок. Часть пустых сосудов, в коих днями ранее плескалось пахучее вино и холодная водка, валялось прямо под столом.

В одной руке Марьина находился бокал вина, другой он крепко держал за ухо дворового мальчишку. Тот стоял на коленях, рядом с барином, и показушно голосил. Одет мальчишка был только снизу. Странного вида голубые шаровары облегали толстые ноги мальчика. Торс его был обнажен и выглядел довольно рыхлым и упитанным.

– Ты зачем прятался от меня, щекастый Купидон? – пьяным голосом вопрошал его Марьин. – Знаешь же, что найду. Иди к себе. Вечером, чтобы сидел на месте. Я не стану искать тебя по усадьбе. Ослушаешься, выпорю.

Мальчишка шмыгал носом и потирал красное ухо.

– Погоди, возьми пряников.

Когда довольный слуга, с кучей пряников в кульке, скрылся в глубине коридора, ведущего в барские покои, Марьин, выпил вино и затянулся сигарой.

– Итак, господин Коростылев, на чем мы остановились? На вашей фанаберии, не так ли?

Коростылев сидел напротив с опущенной головой. Светлые сальные волосы закрывали его пьяное лицо. Казалось, он спит.

– Причем тут фанаберия, которой я не страдаю? – влажные и бледные губы поэта растянулись в презрительной ухмылке. – Мы обсуждали с вами господина Honoré de Balzac. Вы, барон, посмели назвать его французским выскочкой из низов, когда даже не прочли его L'Élixir de longue vie и Scènes de la vie privée. А Gobseck? – неожиданно изрек он, глядя на Марьина мутным взором заплывших глаз.

– Ну хорошо, mon cher, я обещаю, что прочту вашего Бальзака, – попыхивая сигарой, отвечал Марьин.

Третий собеседник все время молчал, переводя пьяный взгляд от одного говорящего на другого.

– Я, видите ли, Марьин, и сам поэт. Но лишен всяческих форм человеческой зависти там, где начинается истинный гений. Спросите меня, почему?

– Спрашиваю: почему? – придвинувшись ближе и сузив маленькие глазки, спросил барон.

– Да потому, что гений чист пред грязью этого тленного мира! И что Balzac изрекает в итоге? «Миром правит золото, а золотом правит ростовщик». Скажите, что может быть справедливее? Заметьте, я не говорю об эросе мастера, тонком и умном. Я не говорю о характерах и правде жизни.

Барон долгим взглядом посмотрел на своего эстетствующего визави. Потом икнул, снова затянулся сигарой и глубокомысленно изрек:

– Врете вы все, господин Коростылев.

Коростылев вскочил на ноги и схватил Марьина за грудки.

– Это я-то вру, жалкий содомит?

– От содомита слышу!

– Господа, господа, ну что вы, ей богу? – пытался разнять их третий собутыльник.

В этот самый момент слуга доложил, что приехала Анна Ивановна Гречкина. Спорщики слегка оправились от короткой потасовки. Барон поднял оторванную пуговицу, а поэт, растопырив пальцы, пытался, словно гребенкой, привести свою шевелюру в относительный порядок.

Барон с радостью принял Анну Ивановну и трижды облобызал ее в отвисшие, припудренные щеки. Коростылев обслюнявил руки Анны.

– Аннушка, милостивая государыня, как я рад вас видеть! – обрадовано молвил пьяный барон.

– И я рад! – кричал Коростылев.

– Молчи! Ты лучше оду сочини нашей Цирцее. А не жалких французиков прославляй.

– А и сочиню. Дайте подумать, – заплетающимся голосом обещал поэт, приставив длинный палец ко лбу. – Сейчас… Вот… – он сделал вид, что задумался. – Нежна, прекрасна и юна… Она, как лунный свет…нага… Нет, черт! Не то…

– Да молчи уж, Петрарка местного разлива. Не