Развод с Альфой. Трое волчат, которых ты бросил - Ангелина Сантос

Кайран до этого молчал.

Теперь сказал:

— Алира права.

Ровен резко повернулся.

— Ты серьезно?

— Полностью.

— Это твоя стая.

— И мои дети.

— Никто не предлагает причинять им вред.

— Ты даже не заметишь момент, когда просьба превратится в давление.

Ровен встал.

— Я тридцать лет служу Серому Хребту.

— Поэтому будешь думать о Сером Хребте.

— А о чем мне еще думать?

— Именно.

Кайран тоже поднялся, но голос не повысил.

— Я думаю о стае каждый день. Знаю, что происходит на границах. Знаю имена тех, кто потерял возможность обращаться. Сегодня утром разговаривал с мужчиной, который впервые за сорок лет не чувствует собственного зверя. Я понимаю цену.

Ровен немного успокоился.

— Тогда...

— Но семилетние дети не будут платить ее за нас.

Эта фраза прозвучала просто.

Без красивого жеста.

Именно поэтому я поверила.

Ровен медленно сел.

— Если они сами спросят?

— Ответим правду.

— Всю?

Я вмешалась:

— Возрастную.

Он недовольно посмотрел.

— Что это значит?

— Это значит, что я не буду рассказывать Лее, будто тысячи людей погибнут, если она не полюбит стаю, которая ее выгнала. Потому что мы этого не знаем. Я скажу, что Серый Хребет сейчас теряет старую связь и взрослые ищут выход.

Элвар кивнул.

— Это соответствует тому, что нам известно.

— А если позже станет известно больше?

— Тогда позже и поговорим.

Оскар взял второй лист.

— Что значит "признать стаю своей"? Обряд?

— Вероятно, существовал обряд, но ключевым считалось не действие само по себе, а добровольное решение тройки. Форму могли менять разные дома.

— Значит, просто слова?

— Нет. У оборотней старые клятвы никогда не были просто словами. Но без воли человека клятва ничего не дает.

Кайран спросил:

— У Серого Хребта сохранился такой обряд?

Элвар посмотрел на Ровена.

Тот покачал головой.

— Я о таком не слышал.

— Велара могла знать, — сказал Оскар.

Никто не ответил сразу.

Имя снова вернулось в комнату.

Сегодня оно возвращалось слишком часто.

Я спросила:

— Где она сейчас?

Кайран посмотрел на меня.

— В своем доме. Под охраной.

— Кто отвечает?

— Двое людей Оскара.

Оскар кивнул.

— Плюс смена у заднего двора.

— Она может связаться с кем-то из своих сторонников?

— Любой человек может попытаться передать записку через слугу. Я запретил посещения и сменил прислугу.

Ровен недовольно сказал:

— Ты обращаешься с ней как с преступницей до решения Совета.

Кайран посмотрел на него.

— Она уничтожила часть родового архива и призналась.

— Я не говорю, что она невиновна. Но Велара десятилетиями служила Серому Хребту.

— Именно поэтому знала, как уничтожить нужные страницы так, чтобы никто не заметил.

Ровен не нашел ответа.

Элвар собрал листы в аккуратную стопку.

— Есть еще одна вещь.

Я устало посмотрела.

— Конечно.

Он улыбнулся одними глазами.

— Эта хотя бы не новая угроза. Скорее уточнение. В старом тексте несколько раз повторяется, что стая теряет право не из-за ошибки в определении зверя, а из-за самого факта отвержения.

Кайран медленно сказал:

— То есть даже если все произошло из-за неправильного обряда...

— Не имеет значения.

— Если Совет искренне считал детей беззверными...

— Не имеет значения.

Элвар посмотрел на меня.

— Закон проверяет не способность стаи распознать редкую кровь. Он проверяет, что стая делает со слабыми, как ей кажется, детьми.

Я прикрыла глаза.

Вот оно.

То же, что я пыталась объяснить Кайрану.

То же, что он наконец понял в нашем разговоре.

Дети не получили право на семью, когда оказались серебряными.

Они имели его с рождения.

— Поэтому последствия начались именно у Серого Хребта, — сказала я.

— Да. Отвергли не дети.

Оскар тихо произнес:

— Хороший закон.

Ровен посмотрел на него так, будто тот сошел с ума.

— Ты называешь хорошим закон, из-за которого стая сейчас теряет связь?

— Я называю хорошим закон, который не позволяет сильным выкидывать слабых, а потом забирать обратно, когда выясняется, что они полезны.

Никто не ответил.

Я неожиданно вспомнила двор семь лет назад.

Мавену.

Оскара.

Кайрана, который держал Лею перед нашим отъездом.

Тогда никто не думал, что наказывает стаю.

Решение казалось локальным.

Три младенца.

Одна женщина.

Один развод.

Слишком маленькая цена за спокойствие тысяч людей.

Теперь выяснялось, что древние законы были придуманы именно для того, чтобы такая арифметика не работала.

Кайран подошел к окну.

— Завтра я соберу Совет снова.

— Зачем? — спросил Ровен.

— Чтобы прекратить разговоры о возвращении детей.

— Совет имеет право обсуждать положение стаи.

— Положение стаи — да. Права на детей — нет.

— А добровольное признание?

Кайран повернулся.

— До тех пор, пока все трое не пробудятся и сами не захотят обсуждать это, тема закрыта.

Ровен нахмурился.

— Ты не можешь закрыть тему, от которой зависит будущее Серого Хребта.

— Могу закрыть тему давления на моих детей.

Я посмотрела на него.

Не "наследников".

Не "лунную тройку".

Детей.

Ровен тоже услышал.

— Ты снова смешиваешь личное и власть.

Кайран усмехнулся без веселья.

— Семь лет назад я их разделил. Результат перед тобой.

Оскар встал.

— Я проверю ночные посты и Велару.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня.

— Утром пришлю человека с новостями из Речного Дола. Ты просила ежедневные сообщения.

— Спасибо.

После нападения трое людей из нашей общины по очереди отправляли мне короткие письма: кто обращался в лечебницу, все ли спокойно у дома, что происходит на улицах. Мне было легче знать, что Речной Дол продолжает жить без нас.

Оскар ушел.

Ровен задержался.

Я уже думала, что он снова начнет спорить, но старик неожиданно обратился ко мне:

— Можно задать вопрос?

— Можно.

— Если дети сами когда-нибудь захотят признать Серый Хребет, ты позволишь?

Кайран нахмурился.

Я ответила раньше него:

— Когда они будут достаточно взрослыми, чтобы понимать последствия, это будет их решение.

— Даже если ты против?

Вопрос не понравился.

Не потому, что был неправильным.

Потому что я уже задавала его себе.

— Даже если мне будет страшно.

Ровен внимательно посмотрел.

— Значит, ты не собираешься воспитывать их в ненависти к стае.

— Если бы собиралась, могла начать семь лет назад.

Он опустил глаза.

— Да.

— Но не путайте это с готовностью отдать их вам.

— Не путаю.