Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

по вопросам образования были изданы интеграционные предписания для Фрипорта, Глен-Коува, Рузвельта и Амитивилля. Эти территории неожиданно стали привлекать больше черных покупателей недвижимости. Белые риелторы накинулись на белых домовладельцев, чтобы убедить их продать свои дома и «провести апгрейд», вложившись в новые стройки на севере и востоке Нью-Йорка. Умело используя страхи жителей, при помощи практики, известной как «разорение квартала» или «блок-бастинг», риелторы удвоили свои продажи. Ради достижения весьма практичных целей расизм и рынок убеждали белых покупателей, что этим районам «интеграция» светит лишь на бумаге.

В 1969 году, когда семья Чака переехала из многоквартирного дома в Квинсбридже в Рузвельт, приобретя кусочек «мечты» за относительно доступную цену в двадцать тысяч долларов, количество черных в районе уже давно вышло за «рамки приличий» – неофициальный интервал между десятью и двадцатью процентами, и этого было достаточно, чтобы вызвать бегство белых. «За два года до этого Рузвельт был белым примерно на девяносто процентов. Когда мы переехали – уже на пятьдесят. Спустя два года он был на девяносто процентов черным», – говорит Чак. Старший из троих детей, он вырос в фактически полностью черном пригороде.

Хотя Закон о справедливом решении жилищных вопросов 1968 года запретил дискриминацию при операциях с недвижимостью, Стефни утверждает, что Хемпстед и Рузвельт, а также части Фрипорта и Нью-Кассел позиционировались как пригороды для черных. Другие города Лонг-Айленда – Уайанданч, Брентвуд и Амитивиль (родина рэпера Ракима Аллаха, дуэта EMPD и трио De La Soul соответственно) – также стали по большей части черными. Между тем Ист-Медоу, Болдуин, Роквилл-центр, угасающий суперпригород Левиттауна и сверкающие «окраинные города», или пригородные районы, расположенные к северу и востоку от Черного пояса, оставались по большей части белыми.

К началу 1970-х границы Черного пояс Лонг-Айленда были четко очерчены. Два десятилетия спустя издание Newsday обнаружит, что незаконные методы управления всё еще процветают, и назовет жилищную структуру Лонг-Айленда «схожей с апартеидом» [3]. Хотя победы движения за гражданские права и «Черной силы» расширили черный средний класс, его представители были теперь столь же сегрегированы, как и черный низший класс.

ВСЕГДА МЕЖДУ: ЧЕРНЫЙ СРЕДНИЙ КЛАСС

Да, они заселили Лонг-Айленд. Но нет, это не была земля обетованная. Черный пригород стал безопасным островком посреди белого моря и неопровержимым свидетельством белого сопротивления мечте Мартина Лютера Кинга.

Многие белые учащиеся Лонг-Айленда ходили в лучшие школы страны, однако Newsday обнаружили следующий факт:

Более половины из сорока тысяч черных школьников Лонг-Айленда посещают школы одиннадцати округов, которые по своим академическим программам и ресурсам значительно уступают белым школам: они плохо оборудованы, их учителя менее опытны, и им недоплачивают. Результаты тестов низкие, уровень отчисления высокий, и лишь немногие ученики продолжают обучение в колледже [4].

В ходе опроса, проведенного Newsday, большинство черных оценили расовые отношения как «терпимые» либо «плохие» [5]. Три четверти из них хотели бы жить в интегрированных сообществах. На контрасте пятьдесят пять процентов белых жителей Лонг-Айленда предпочитали жить преимущественно в белых районах, и этот показатель был выше среднего по стране.

Часть белой молодежи, судя по всему, разделяла убеждения своих родителей. В 1985 году киноплекс во Франклин-Сквер – белом городке на краю Хемпстеда – начал показывать фильм с Run DMC Конфликт путей (Krush Groove) одновременно с кровавым хоррором белых пригородов – картиной про Фредди Крюгера Кошмар на улице Вязов (Nightmare on Elm Street). В результате вспыхнули конфликты между черной и белой молодежью. Один белый подросток пожаловался: «Конфликт путей привлекал толпы черных в белый город. Это грозит неприятностями, особенно из-за того, что они выходят из кинозала после фильма взвинченными» [6]. Фильм был комедией, а критики хоть и возненавидели картину, но никогда не обвиняли ее в провокационности.

Белые копы, казалось, воспринимали черные пригороды как расширяющийся фронтир. Несмотря на то, что черных среди населения Лонг-Айленда было всего девять процентов, в округах Нассау и Суффолк на них приходилось более тридцати процентов арестов, а среди подозреваемых, застреленных полицией, афроамериканцы составляли сорок три процента. Лишь два процента полицейских были черными [7]. Согласно опросу, черные вчетверо меньше доверяли полиции, чем белые.

Социологи начали называть такие места, как Черный пояс, «внутренним кольцом пригородов». Жилой фонд там старел, стоимость жилья падала, качество образования и социальных служб ухудшалось, а местные улицы постепенно заполняли торговцы крэком. Черные жители пригородов оказались зажатыми между миром черной нищеты и миром, куда бежали белые из черных районов. Черные пригороды стали буфером между гетто внутренних городов и новым фронтиром белых зажиточных пригородов.

Неоконсервативные и неолиберальные эксперты воспринимали конец интеграции как удачный момент для талантливых десяти процентов черных, на которых лежит ответственность за спасение расы. Однако, как написал в своей книге Гнев привилегированного класса (The Rage of a Privileged Class) журналист Эллис Коуз, «ирония подобного аргумента заключается в том, что „порядочные черные“, которые должны спасти Америку от низшего класса, эти образцовые носители добродетелей среднего класса, которые должны спасти гетто от насилия, сами испытывают либо молчаливое негодование, либо глубоко подавленную ярость. Если воспринимать их как группу, они по крайней мере столь же недовольны и пессимистичны, как и те, кто борется за выживание на периферии общества» [8].

Жители этой пограничной зоны, где всё и все перемешались, испытывали тревогу от пребывания между мирами – то, что Дюбуа[154] называл двойным сознанием, отягощенным классовым бременем. И всё же в том, чтобы быть черным из среднего класса, существовало и нечто освобождающее. По результатам опроса Newsday отметил один озадачивающий момент: «Большинство черных с оптимизмом смотрели в будущее, хотя и были уверены в том, что уровень сегрегации останется прежним или даже возрастет» [9].

Священный постулат движения за гражданские права гласил, что допуск черных семей в белые районы или черных учеников в белые классы повысит их ожидания, нивелирует предполагаемые патологии и увеличит их шанс прожить достойную жизнь. Предполагалось, что интеграция станет экономическим и культурным идеалом для черных – тем же, чем была идея ассимиляции для прибывающих в США мигрантов. Однако, хотя большинству чернокожих на Лонг-Айленде нравилась идея интеграции (определенно больше, чем их белым согражданам), они совершенно точно не считали, что нуждаются в интеграции, чтобы преуспеть.

Для них Черный пояс был идиллией – местом, где сын Маркуса Грейви доктор Джулиус мог открыть свою клинику кардиохирургии. Белые часто приходили в кабинет доктора Грейви, бросали на него один взгляд и выходили, чтобы больше никогда не возвращаться, однако его черному бизнесу, как и многим другим, это не мешало [10].

Черный пояс был богат и в культурном плане. Мать Чака, Джуди Риденхур, открыла Общественный театр Рузвельта и управляла им с 1971 по 1985 год, обучив множество молодых актеров и актрис, например друга детства Чака – Эдди Мерфи. Чак, Хэн, Эдди и Ричард Гриффин в белых университетах изучали историю черных. В 1970–1972 годах они приняли участие в летней программе в университетах Хофстра и Адельфи, которую организовали и где преподавали деятели из «Черных пантер» и «Черных мусульман», а также простые студенты. Она называлась «Афроамериканский опыт» и стала локальным проявлением деятельности национального движения, требующего проведения этнических и афроамериканских исследований. Программа доказала свою состоятельность, убедив Чака и Хэнка спустя годы поступать в эти университеты, которые по-прежнему были по большей части белыми.

Жители Черного пояса никогда не теряли связь с городом. «Каждые выходные моя семья, как и большинство черных семей, выезжала с Лонг-Айленда и навещала дедушек, бабушек, тетей, дядей и кузенов в Гарлеме и Бронксе», – рассказывает Стефни. Там-то ребята и открыли культуру будущего.

«Моя бабушка жила в Северном Бронксе – как раз там, в Манхэттенском колледже, играл диджей Брейкаут. Мне было лет тринадцать-четырнадцать. То, что мы слушали, мои родители считали преступлением», – смеется Стефни. Он знал о межклассовой пропасти. Поездки на выходных служили постоянным напоминанием о том, как дела обстоят на самом деле, и даже предлагали возможности, за которые можно было ухватиться.

Стефни рассказывает: «Мы