Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

class="p1">В 1980 году, когда Рональд Рейган вступил в должность, внешняя политика вернулась к никсоновской нормализации – «конструктивному взаимодействию». Представитель Рейгана в ООН Джин Киркпатрик подытожила американскую позицию, прямо заявив, что расистская диктатура далеко не так плоха, как марксистская [4]. В 1985 году Рейган вызвал общественный резонанс, назвав режим белого меньшинства «реформистской администрацией»: «Они избавились от сегрегации, которая когда-то была у нас в стране, – той, при которой отели, рестораны, места отдыха и развлечений и так далее были сегрегированы. От этого они избавились» [5].

Пока Рейган преждевременно возвещал о конце южноафриканской сегрегации, режим апартеида объявил чрезвычайное положение и страна стала жить по законам военного времени. Сделано это было для того, чтобы сломить черное движение, набиравшее сторонников. Между 1984 и 1986 годами режим апартеида арестовал тридцать тысяч участвовавших в протестах и убил две с половиной тысячи человек [6].

ПОДЪЕМ АНТИРАСИСТСКОГО ДВИЖЕНИЯ

В 1984 году американское движение против апартеида достигло расцвета. Джесси Джексон сделал возврат инвестиций из Южной Африки одним из пунктов своей президентской кампании. Инвестиции изъяли штаты Мичиган, Коннектикут, Мэриленд, Небраска и Массачусетс, города Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Сан-Франциско, Гэри, Индиана, Уилмингтон, Делавэр, а также Вашингтон и такие университеты, как Городской университет Нью-Йорка.

Двадцать шестого ноября Рэндалл Робинсон, ставший национальным координатором Движения за свободную Южную Африку, привел небольшую группу протестующих к посольству ЮАР в Вашингтоне и положил начало одному из самых мощных протестов со времен борьбы за гражданские права. Месяцы напролет, и в дождь и в снег, знаменитости, городские жители, конгрессмены, члены религиозных общин, молодежь и старики сидели у дверей посольства, подвергаясь арестам во время своего тихого ежедневного ритуала. Менее чем за год было арестовано более трех тысяч демонстрантов, выступивших против апартеида.

Протесты в университетских кампусах разгорелись с новой силой. В марте 1985 года студенты Колумбийского университета на три недели захватили зал Гамельтона, переименовав его в зал Манделы, что стало крупнейшим протестом в учебном заведении с 1968 года. Туда приехали Run DMC, чтобы выступить и выразить свою поддержку. Весной 1985 и 1986 годов, когда изымали инвестиции, демонстрации охватили сотни кампусов. Возле административных зданий на смену палаточным городкам пришли кладбища, символизировавшие общественный крах.

В одном важном отношении студенческое движение 1980-х сильно отличалось от движения 1960-х – теперь главную роль в организации и выдвижении всех требований играли цветные студенты. В 1960-е годы организации, возглавляемые молодыми цветными людьми, такие как Ненасильственный студенческий координационный комитет, «Черные пантеры» и программы исследований стран третьего мира Государственного университета Сан-Франциско и Университета Беркли, придавали новым левым нравственную значимость. Однако костяк студенческих движений составляли белые мужчины, и даже движением против апартеида поначалу руководили белые студенты.

К середине 1980-х цветные студенты перестали быть маргиналами, возглавив протесты в ведущих кампусах страны: в Йеле, Ратгерсе, Стэнфорде и Калифорнийском университете. В 1981 году на базе черной студенческой организации возникла Коалиция за свободную Южную Африку. Там же, где движением против апартеида руководили белые, стали разворачиваться болезненные и самокритичные дискуссии – часто с подачи цветных студентов.

«Большинство белых радикалов или либералов приходили [в движение против апартеида] из сострадания к происходящему за границей и желания оказать поддержку, – рассказывает Педро Ногера. – У нас были люди из черных братств и женских клубов – настоящий срез студентов. Мы пытались установить связь между проблемами, с которыми сталкивались цветные люди в Соединенных Штатах и в кампусах университетов, с борьбой в Африке. Белые студенты не всегда видели эти связи достаточно четко. Цветным же студентам эта параллель была очевидна».

Апартеид позволил молодым цветным студентам осознать всю власть белых не только в Южной Африке, но и на институциональном уровне и уровне освободительных движений. Цветные студенты также начали критиковать ошибки поколения беби-бумеров. Несмотря на то, что десегрегация предоставила новым активистам места в университетских кампусах, среди профессоров и администрации всё еще было мало цветных, этнические научные программы плохо финансировались, а атмосфера в кампусах была недружелюбной. Многие требования движений за гражданские права и «Черной силы» так и остались невыполненными.

Движение против апартеида обнаружило пересечения активизма цветных студентов в университетских кампусах и уличной борьбы этнических сообществ, а трущобы Южной Африки обнажили связи между глобальным и местным. К концу 1980-х активисты превратили движение по борьбе с апартеидом в широкое антирасистское движение и стали добиваться открытия кафедр этнических исследований и создания курсов, учитывающих культурное разнообразие студентов, преподавателей и штатных сотрудников университетов. Это был призыв к более существенной и справедливой репрезентации, которая позволила бы устранить невидимость цветных и уравновесила бы университетский европоцентризм.

«Не думаю, что когда-нибудь мы еще раз окажемся в ситуации, в которой изъятие инвестиций будет единственной попыткой решить проблемы, – скорее, оно будет частью целого ряда мероприятий, связанных с причастностью университета к расизму», – к 1988 году такое высказывание координатора студенческого движения из Йеля Мэтью Кантримена стало возможным [7].

РЕАКЦИЯ И ПОБЕДА

Движение против апартеида вызвало особенно жесткую реакцию со стороны правых. В Дартмуте консервативные студенты с ликованием встретили сокрушительный ночной удар по палаточному лагерю местного студенческого движения. Палатки в Стэнфорде были уничтожены схожим образом, а в Университете Юты и Университете Джона Хопкинса их подожгли [8]. В апреле 1986 года протесты в палаточных городках Йеля и Беркли закончились вмешательством полиции и кровавыми избиениями мирных протестующих. Странным образом руководство университетов, полиция и консерваторы продолжали творить насилие в студенческих лагерях, что усиливало симпатии к протестующим со стороны общества.

Однако волна протестов в Южной Африке, Соединенных Штатах и по всему свету постепенно начинала приносить результаты. Спустя месяцы после захвата зала Манделы попечители Колумбийского университета отозвали инвестиции. Восемнадцатого июля Калифорнийский университет отозвал портфель инвестиций из Южной Африки на 3,1 миллиарда долларов – сумму, превышавшую инвестиции всех остальных университетов, вместе взятых [9]. В августе штат Калифорния отказался от акций суммой на одиннадцать миллиардов долларов – это стало, возможно, самым крупным единовременным деинвестированием в истории. В 1986 году Конгресс, набравшись смелости, принял Всеобъемлющий закон о борьбе с апартеидом, запрещающий какие-либо новые инвестиции в южноафриканский бизнес, которым не владели бы черные, а также прекратил продажу оружия и военную помощь. Когда разъяренный Рейган наложил вето на законопроект, Конгресс единодушно проголосовал за принятие закона в обход президентского вето. Это был потрясающий отпор Рейгану и всем толерантным к апартеиду консерваторам времен холодной войны.

В 1990 году, после почти трех десятилетий в заключении, Нельсона Манделу – человека, которого рейгановцы и правые некогда называли расовым террористом, – выпустили из тюрьмы. Спустя четыре года он стал первым черным президентом ЮАР и отдал должное американским активистам, выступавшим против апартеида, явной аллюзией на слова Мартина Лютера Кинга: «Наконец-то свободен! Наконец-то свободен!»

Однако в Америке энергия – молодых и старых, белых и черных, латиносов, азиатов и коренных американцев, – накопленная за тридцать лет борьбы с сегрегацией, медленно рассеивалась. Уничтожение апартеида войдет в историю как последняя великая победа в войне Америки против сегрегации; последующие свершения уже не будут столь же яркими и однозначными.

РАЗЪЯРЕННЫЕ И РАЗОБЩЕННЫЕ

В последние двадцать лет прошлого тысячелетия неоконсерваторы (c молчаливого согласия умеренных в обеих партиях) развернули полувековую либеральную политику на сто восемьдесят градусов. Были подорваны безопасность рабочих и защита окружающей среды. Размеры профсоюзов и их влияние сократились до наименьших показателей с начала Второй мировой войны [10]. Сотни миллиардов были отняты у социальных программ в пользу финансирования военной промышленности. «Социальная» ответственность сменилась «индивидуальной».

Дело было не в выживании сильнейшего, но в поощрении сильнейшего. Республиканец Кевин Филлипс начал свою знаковую критическую работу под названием Политика богатых и бедных (The Politics of the Rich and Poor), обращенную к рейгановским 1980-м, со следующих слов: «Восьмидесятые были триумфом верхушки общества Америки: показным чествованием достатка, политическим взлетом богатейшей трети населения, прославлением финансового капитализма и свободного рынка» [11].

Рейганомисты ухватились за экономику предложения, более известную как теория просачивания вниз, – сомнительную идею о том, что сокращение налогообложения богатых и крупного бизнеса стимулирует экономику. Доля отчислений корпораций в федеральный бюджет упала до жалких пятнадцати процентов –