Чужъ - Вадим Беликов

продлевает себе жизнь. Если он ходит в облике колдуна среди смертных, значит, дела у него совсем плохи. Времена древних богов уходят. Когда-то и моё время пройдёт. В любом случае, если ты останешься, то умрёшь. Потому что, чтобы передать Наговорника…

— Знаю.

— Тогда почему?

— Пойду. Времени нет.

Я развернулся и пошёл к лачуге через площадь. Представление кончилось. Уроды расходились — кто тащил детей за руки, кто сворачивал лотки, кто гасил фонари. Помост пустел. Ветер гнал по камням обрывки тряпок и солому.

У лачуги всё ещё стоял старик с младенцем на руках. Ребёнок спал, прижавшись к его плечу. Жена сидела на бочке, куталась в рваный платок.

— Заходите. — Я показал на дверь.

— Там сударь Иван сидит, злой. Боюсь, что поколотит нас. И малыша тоже.

— Не поколотит.

— Он меч то достаёт, то обратно. Руки дрожат у него. И глаза безумные, со слезами.

— Всё будет хорошо.

Я открыл дверь. Они вошли, прижимаясь к стене. Иван сидел за столом, смотрел в угол. Меч лежал на скатерти. Лезвие отдавало золотым бликом в красном свете. Пальцы Ивана лежали на рукояти.

Я встал посреди комнаты. Взял доспех со стола. Пластины были ещё жирные, пахли мясом. Я вытер их тряпкой. Надел. Чешуйки легли на плечи. Ремни застегнул под мышками. Проверил, не болтается ли. Серп снял с крюка, повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь. Зелёная тряпка намокла от пота.

— Пора.

Иван молча встал. Взял меч со стола. Вышел наружу, напряг челюсть.

Мы шли к дворцу. Иван впереди, меч в руке. Улицы опустели — праздник кончился. Ветер настойчиво гнал красную пыль по камням.

Поднялись по ступеням. Слуга ждал у двери. Длинное тело чуть качнулось в поклоне. Рука указала внутрь.

Мы вошли. Стола не было. Кощей сидел на троне, откинувшись на спинку. Нити за спиной переливались, пульсировали. Паук в углу переступил лапами.

Василиса стояла рядом с троном. Увидела Ивана, опустила голову ниже. Иван остановился. Выдохнул. Лицо покраснело.

— Кощей! — бросил Иван.

Я встал впереди него. На лбу у парня взбухли вены.

— Стой спокойно, пока я жив. Когда моё тело погибнет — дай времени пройти. Если он не отдаст Василису, нападёшь.

— Хорошо. Спасибо тебе, Лукьян. — Руки его легли вдоль тела. Меч опустился остриём в пол.

Я пошёл вперёд. Зал давил пустотой. Воздух был сухой, спёртый, пах пылью и старым железом. Нити над головой подрагивали. Паук замер.

— Слушаю. — Голос Кощея разошёлся по стенам.

Я остановился. Поднял голову.

— Твоё слово всё ещё чего-то стоит? Как мне довериться тебе?

— Никак. — Кощей встал. Сделал пару шагов вперёд. Доспех лязгнул. — У тебя нет выхода. Если не выполнишь уговор и не дашь мне того, чего я хочу, — вы умрёте. И девушка тоже. Для меня правильно то, что я решил. И я решу исполнить свою часть сделки или нет.

Я расстегнул ремни под мышками. Кожа скрипнула. Пряжка вышла из отверстия с тугим щелчком. Пластины доспеха ослабли, повисли на плечах. Стянул их через голову. Чешуйки легли на каменный пол.

Пальцы взялись за ворот рубахи. Пуговицы — костяные, холодные. Первая вышла из петли. Вторая. Третья. Ткань разошлась на груди. Я потянул рубаху вверх, через голову. Шерсть зашуршала по волосам. Рубаха упала на пол.

Я стоял по пояс голый. Воздух коснулся кожи — сухой, холодный. Пыль оседала на плечах. Шрамы белели на старом теле. Молодая половина была гладкой. Старая — в морщинах, в складках.

Я поднял глаза на Кощея. Паук наверху перестал перебирать лапами. Кощей поднял руку. Палец указал на меня. Паук зашевелился.

Он полз по паутине жил. Каждая лапа ставилась отдельно, осторожно, будто он пробовал нить на прочность. Тело его было большое, круглое, с серой кожей, покрытой редкими чёрными волосками. Лапы длинные, суставчатые, в три колена. На концах — коготки. Они цеплялись за розовые жилы, и те подрагивали.

Он спустился ниже. Пересёк одну нить, другую. Остановился. Передние лапы поджал к телу — шесть остальных держали его на весу. Головы не было — только глаза. Восемь штук. Чёрные, выпуклые, без век. Они смотрели в разные стороны, но три уже повернулись ко мне. Он висел и изучал. Брюхо его пульсировало. Задние лапы переступали на месте, как у быка перед атакой. Потом он двинулся снова, ко мне.

Паук зашёл сзади. Я слышал, как его лапы перебирают камень. Он остановился у меня за спиной. Почувствовал его присутствие — холодное, тяжёлое. Лапы задвигались, мотая жилы. Я ощутил, как они натягиваются, как дрожат нити, уходящие в темноту. Паук смотрел мне в спину.

— Не дёргайся, Лукьян. — Голос Кощея по залу. — Это от боли.

Паук укусил меня за плечо. Клыки вошли глубоко — два острых жала. Боль вспыхнули, но не в месте укуса, а в груди. Расползлась по венам — горячая, тёмная. Я посмотрел вниз. Кожа на груди потемнела. Синева поползла от сердца к рёбрам, к животу, к рукам. Вены вздулись чёрным. Дыхание перехватило. И вдруг боль исчезла. Разом. Будто оборвали нить.

Иван вынул меч. Я протянул руку. Он остановился.

Паук переступил лапами. Я почувствовал прикосновение к позвоночнику, давление. Кожа разошлась под когтями. Крови не было. Он оголил позвонки — я ощущал воздух на кости, холодный, сухой. Паук подтянул розовую жилу. Она легла на мой позвоночник. Он прижал её когтем. Жила дрогнула и приросла. Он подтянул следующую. Ещё одну. Нити входили в меня одна за другой. Я чувствовал, как они пульсируют, как соединяются с телом.

Глава 26. Откровение

Паук отполз в сторону. Три жилы потянулись за мной — чуть назад. Кощей опустился на одно колено. Пластины доспеха тёрлись друг о друга, скрежетали. Он приблизил лицо.

— Я хочу видеть это. Лицо человека, который никогда не чувствовал всей красоты этого мира и наконец увидел. — Голос звучал с предвкушением. Губы его не двигались, в горле что-то клокотало.

Я провёл пальцем по жиле за спиной. Коснулся. Тело пробило дрожью — от макушки до пят. Перед глазами потемнело. Я повернул голову. Вокруг меня и Кощея были сотни нитей. Они переливались светом изнутри — розовым, алым, золотым. Пульсировали, как вены. Лапа паука легла на них. Ворсинки коснулись моих нитей.

Холод. От стоп до головы накатила плотная, ледяная волна. Затем жар. Он разливался из груди, перебивал выдох. Я чувствовал, как моё лицо меняется. Мышцы дёргались сами — бровь, щека, уголок губ. Глаза перебегали с одного на другое. Кощей — его корона, три зубца,