Барин - Дмитрий Шимохин

Ближе — свои.

Огарев в шинели нараспашку, без перчаток, приплясывал на месте и дул в кулаки. Ржевский — застегнут наглухо, под мышкой длинный сверток в рогоже и стоял неподвижно.

Сычев — в трех шагах от обоих, один. Шинель до горла, руки за спиной.

Поодаль, у вторых саней, — Перфильев. Бобровая шуба до пят, шапка бобровая же, лицо красное, как с бани. Двое при нем — в чиновничьих шинелях с бархатными воротниками, оба немолодые. Переминались и старались не глядеть друг на друга.

— Тропарев! — Огарев увидел первым и пошел навстречу, протягивая руку. — Приехали-таки. Доктор — вот. Слава богу, все.

— Не все, — сказал Ржевский, не оборачиваясь, и покосился на часы.

— Где мне встать? — спросил Зембицкий.

— Вон там, у саней, — донеслось от Ржевского. — В стороне, и покуда не позовут — не подходить.

— Разумеется. — Зембицкий поставил саквояж на пенек, открыл, поглядел внутрь, закрыл. Просто так — руки занять. — Юноша при мне.

И тут я почувствовал, как на меня смотрят.

Перфильев узнал с катка и коротко кивнул, без улыбки. Его чиновники оглядели с недоумением: мальчишка на таком деле.

Сычев обернулся, поглядел на меня через плечо и снова отвернулся. Ничего не сказал.

— Холодно, черт, — сказал Огарев в пространство. — Хоть бы скорее.

— Не торопитесь, подпоручик, — не поворачиваясь, произнес Ржевский. — Скорее — оно у нас нынче всякое может быть.

Огарев замолчал. Дул в кулаки, и тут с дороги донесся скрип полозьев.

Бароновы приехали ровно в восемь. Трое саней, и из первых кряхтя выбрался сам барон. Рука на перевязи, черная косынка через плечо, шуба нараспашку — чтоб перевязь все видели. Лицо страдальческое, как у человека, который терпит боль.

Оглядел поляну, задержался взглядом на мне — скривился, но ничего не сказал. Отвернулся.

За ним вылезли двое в штатском, но по осанке военные: один постарше, седоватый, и второй помоложе.

Больше — никого.

«Отлично, видать, все у парней получилось», — выдохнул я довольно.

— Посторонние, господа, — негромко сказал старший, глядя на меня. — Мы так не уславливались.

— Он при докторе, — ровно ответил Ржевский. — Ассистирует.

— Мальчик-с? — приподнял тот бровь.

— Мальчик, — сказал Зембицкий и не потрудился обернуться. — Мне, сударь, для таза студент не надобен.

Бароновы секунданты переглянулись — и спорить не стали. Потому что барон оглядывался на дорогу туда, откуда сам приехал. Секунданты его поглядывали туда же, и я видел, как молодой шепнул старшему, а тот качнул головой.

«Жди, жди, барон. Твой ротмистр нынче под лестницей у Жмакиной лежит и снег носом греет».

— Начнем господа, — сказал Ржевский, глядя на часы.

Барон побледнел.

«Дошло. Дошло, барончик, что твоего друга не будет».

Секунданты сошлись на середине, между экипажами, и заговорил баронов старший — гладко, как по писаному:

— Господа. Барон фон Корф, к прискорбию, получил увечье правой руки, о чем имеется свидетельство доктора Штейнберга. Владеть оружием он покамест не в состоянии. Согласно правилам, барон просит отсрочки до выздоровления, при сохранении всех условий.

— Отсрочка принимается, — медленно произнес Ржевский зло.

— И с господином Перфильевым — то же, — прибавил баронов, поворачиваясь к Перфильеву. — По той же причине.

Перфильев коротко кивнул.

Огарев выдохнул — с паром, шумно, как лошадь.

И я глядел на барона и думал: «За месяц он найдет другого ротмистра или опять что придумает. Нет, барончик, не будет по-твоему».

— Господа, — сказал я. — А у меня вопрос.

Глава 23

Глава 23

— А разве нельзя левой? — сказал я громче, и на меня все обернулись. — В условиях, кажется, рука не оговаривалась. — Я поглядел на черную косынку. — А левая у господина барона целая.

Стало тихо.

Барон поглядел на меня, и лицо его начало меняться — медленно: сперва задрожали губы, потом покраснели скулы, следом побелел лоб.

— Не твое дело, — выплюнул он.

Его секунданты переглянулись — и старший чуть заметно качнул головой.

Сычев замер как столб и глядел на барона. Перфильев задумался. Прямо видно было, как размышляет: он сощурился и поджал губы. А Зембицкий давил улыбку, казалось, еще секунда — и он начнет смеяться в голос.

— Господин штабс-капитан. — Ржевский повернулся к старшему секунданту барона, и голос у него был ровный. — Мальчик, разумеется, не сторона, но по существу он прав. В условиях рука не оговорена. Свидетельство доктора Штейнберга касается правой руки. Владеть оружием левой оно барону не воспрещает.

— Вы предлагаете…

— Я ничего не предлагаю. Я констатирую: оснований для отсрочки нет.

— Так точно, нет, — вставил Огарев, и Ржевский покосился на него: не лезь.

Старший баронов секундант открыл рот и закрыл. Поглядел на Ржевского, а после и на барона — и я увидел, как он понял, что возразить нечего.

— Господа. — Сычев заговорил тихо, и все обернулись. — Ежели барон стреляется левой — я тоже буду левой!

Он сказал это своим секундантам, как положено, но глядел на барона.

— И я, — сказал Перфильев.

Барон дернулся к своим людям, зашипел что-то — старший наклонился к нему, послушал, выпрямился.

— Барон принимает, — сказал он и добавил суше: — При сохранении условий.

— При сохранении, — согласился Ржевский.

На меня больше никто не глядел.

«Вот и славно, вот и хорошо. Решится здесь и сейчас, а не в подворотне».

Ржевский развернул рогожу, под которой был лакированный ящик, и раскрыл его.

Пистолеты лежали на зеленом сукне длинные, тускло-серые, с гранеными стволами. Старший баронов секундант и Ржевский сошлись над ящиком, и я глядел, как они заряжают: отмерили порох, вкатили пулю, забили пыж. Молча и глядя, как делает другой.

Барьер отмерили шагами — десятью — и в снег воткнули две ветки. Потом решили стрелять по жребию, подкинули монету — и первый выстрел выпал барону.

Их развели. Сычев встал у своей ветки боком, левым плечом вперед, пистолет был опущен вдоль ноги. Барон — у своей, и косынка на нем висела теперь глупо, как чужая.

— Сходитесь.

Барон поднял левую руку. Она дрожала — я видел, как ходит ствол, и он ловил его, ловил, а лицо у него было мокрое.

Бах! — прогремел выстрел.

Сычева тут же развернуло. Он покачнулся, но устоял: ни вскрика, ни вздоха, только закусил губу, а по шинели поползло красным. И поднял свой пистолет.

Барон стоял прямо, весь белый, на лбу выступил пот, да и дышал он как загнанная лошадь.

Бах! — выстрел ударил по ушам.

Барон стоял, вот только дрожать начал еще больше.

— Промах, — сказал старший баронов секундант.

И Корф засмеялся, тонко и противно. Его трясло так, что косынка сползла.

А Сычев сел в снег.

— Голову ему держите. Юноша, в экипаж,