Барин - Дмитрий Шимохин

в опущенной левой руке. Потом он аккуратно положил его на снег, выпрямился — и у него начали дрожать пальцы. Он их сунул под мышки и так и стоял, обняв себя.

Огарев перекрестился. Широко, с плеча.

— Уезжаем, — сказал Ржевский. — Живо. Доктор, поручика — к вам в экипаж, мы с вами.

— Извольте. — Зембицкий защелкнул саквояж. — Но прежде, господа, условимся: меня здесь не было. Вас я не видел, покойного не видел. Помогите раненому.

Я поднялся с кряхтением и первым делом вытер руки о снег, а там и Сычева подняли.

У экипажа он дернулся, пришлось замереть, он поглядел на Перфильева — тот все так же обнимал себя под мышки.

— Аркадий Кузьмич.

Перфильев поднял голову.

— Благодарю, — сказал Сычев. — Сам не смог.

Перфильев кивнул, и мы усадили Сычева в экипаж. Ржевский пошел разбираться со своим экипажем, я же приблизился к Перфильеву.

— Аркадий Кузьмич. Нынче же — к стряпчему. Моховая, двадцать три, Марк Давидович. Скажете — от меня. Рекомендую!

— От вас, — повторил он. — Арсений…

— Тропарев.

— Аркадий Кузьмич Перфильев. — Он опустил руку и подал ладонь. Та дрожала, он это знал — и подал все равно. — Моховая, двадцать три. Благодарю.

Я же вернулся к экипажу и забрался внутрь, закрыв дверь.

— А бретер-то… — вдруг произнес Ржевский задумчиво. — Не приехал. — И поглядел на меня. Потом поглядел Огарев, а следом и Сычев с трудом повернул голову.

— Проспал, видать. — Я пожал плечами.

И тут Зембицкий заржал в голос, запрокинув голову.

— Проспал! — Он утер глаза. — Господи, до чего ж с вами весело, Арсений. Как тогда — помните? Очередной акт вашей пьесы, а я опять в первом ряду. Зовите, юноша, всякий раз зовите. Я за такое сам приплачу.

Мы тронулись, в экипаже было тесно. Сычев сидел в углу, откинув голову, и глядел в потолок. Огарев — против него, и все порывался что-то сказать. Ржевский — прямо, сложив руки на свертке с лепажами. Зембицкий — подле раненого, чтобы видеть повязку. Я — на откидном, у дверцы, с саквояжем на коленях.

Зембицкий заговорил первым — деловито, будто читал рецепт.

— Теперь слушайте. Рана сквозная, кость цела, сосуды целы — это вам повезло. Перевязка утром и вечером, корпию менять, руку — на косынку и не шевелить неделю, хоть чешись. Водки не давать. Жар будет к вечеру, это положено; ежели к утру не спадет — посылать за мной. За мной, господа, не за полковым.

— А ежели спросят? — Сычев шевельнулся в углу.

— Спросят непременно. — Доктор поглядел на него без улыбки. — И вы скажете: чистил оружие. Револьвер, разряжал, выстрел произошел случайно. Один, дома, свидетелей нет. Это, поручик, самая частая история.

— Чистил оружие, — повторил Сычев.

— Именно, а вы, господа, — Зембицкий перевел взгляд на секундантов, — на поле вас тоже не было. Про первый барьер смолчат. Так что господин Сычев чистил оружие, а вы пили чай на Захарьевской.

— А вы? — спросил Огарев.

— А меня, подпоручик, там не было. — Зембицкий сложил руки на животе. — Я это уже говорил и повторять не люблю.

Полозья шли ровно, город наплывал — дым, колокола и первые сани навстречу.

— Он же его… — Огарев наконец выговорил. — Насмерть. Я думал — плечо, нога… а он…

— Метко, — сказал Ржевский, не поворачивая головы.

— А что теперь с ним?

— Крепость, — сказал Ржевский. — Полгода, а может, и год. С высочайшим смягчением — меньше. Шахматовы от него отвернутся, а свет — как знать.

— Иван Казимирович, — сказал я не оборачиваясь. — А барона вы бы освидетельствовали? Руку.

— Разумеется, если бы попросили, — улыбнулся Зембицкий. — Штейнберг за такие свидетельства берет четвертной. Я — дороже.

Сычев квартировал в Литейной части, в третьем этаже над аптекой. Мы с Огаревым свели его по лестнице — он шел сам, только на площадках останавливался и дышал, а там и уложили. Ржевский принес воды. Зембицкий поглядел еще раз повязку, велел не трогать и написал на листке порошок.

— Приеду к восьми, — сказал он. — За отдельную плату, уж не взыщите.

Сычев лежал, глядя в потолок. Потом повернул голову ко мне.

— Тропарев. Вопрос ваш… Благодарю.

— Не за что, — сказал я.

Распрощавшись с господами, мы покинули квартиру и уселись в экипаж доктора, где я отсчитал доктору пятьдесят рублей.

— Здесь высадите, Иван Казимирович, дальше я сам.

Зембицкий постучал по стенке к извозчику и кивнул мне. Когда экипаж остановился, я вышел.

Немного пройдясь, взял ваньку с мерином, который еле переставлял ноги.

Город жил, будто ничего не случилось. Оно и правда — ничего.

Добравшись до приюта, я замер возле калитки, а там и дежурный появился, который мне открыл, и я сразу рванул на чердак.

Все были на месте, хлебали чай, сидя у печки.

— Ну как прошло? — спросил я.

— Как надо прошло, — оскалился Рябой.

— Пришли затемно еще, а дворника не видно — спит, — начал довольно Кот. Спица на угол, мы с Рябым в подворотню, Упырь — за поленницу.

— Сани в семь подкатили, — вставил Спица. — Видать, вчера еще нанял. Возница закурил, а тут и тот выходит — в пальто, с тростью — и на крыльце встал.

— Постоял — и пошел, мимо меня, в двух шагах, — сказал Рябой.

— А потом? — Я внимательно вгляделся в лицо Рябого.

— А потом — кистенем. По затылку легонечко, он и лег. — Рябой пожал плечами.

— Тяжелый, — сказал Упырь первое слово.

— Его в парадную и под лестницу. — Кот важно кивнул. — А я к вознице: барин, мол, передумал, вот рупь, поезжай. Тот и поехал, слова не сказав.

— Живой хоть? — поинтересовался я.

— Дышал, — сказал Рябой. — Я слушал. Дышал, храпел даже. К обеду очухается.

Я выдохнул с облегчением.

— Ничего не взяли?

— Нет, хоть и обидно было: у него в кармане часы золотые. — Рябой поглядел на меня с укором.

— Правильно сделали, — кивнул я. — Наверняка подумает, что предупредили так, а уж на кого подумать — он найдет.

— А у тебя как? — жадно спросил Кот. — Сень. Там как?

Я сел к печке и протянул руки к огню.

— Хорошо. Людям помогли, что надо было — сделали.

— Гриша. — Я вынул пятерку из кармана и протянул. Рябой поглядел на бумажку, потом на меня и взял.

— Стрелять умеешь?

Он кивнул. Не спросил зачем.

— На днях будет дело, потом скажу, что и как.

— Скажешь, — согласился он.

— А теперь дуй