Барин - Дмитрий Шимохин

Я рванул к экипажу, который стоял у берез, шагах в тридцати. Распахнув дверцу и огляделся, под сиденьем был таз медный с отбитым краем, а в нем, обмотанная войлоком, бутыль с притертой пробкой. Когда я вернулся, шинель уже была вспорота от ворота до пояса. Мундир и рубаха — все разрезано, так что стало видно плечо.

Спереди — дыра с гривенник, черная, с обожженными краями. Из нее толчками текла кровь. Замбийский сунул ладонь Сычеву под лопатку, пошарил, кивнул сам себе.

— Вышла. Бутыль откройте и лейте в таз — до половины. — Он глядел не на меня, а в рану. — Теперь в саквояже, слева, темная склянка с наклейкой, налейте в воду.

Я сначала ополовинил бутыль, а потом, подхватив из саквояжа склянку и вытащив крышку, опрокинул и ее в таз — пахнуло карболкой.

— Теперь пинцет — там же, в кармашке, длинный, — распорядился Зембицкий и вытянул руку.

Пошарив в кармашке и найдя пинцет, подал ему. Эскулап наклонился к ране вплотную — и стал вытаскивать. Из черной дыры одна за другой выходили кровавые нитки. Пуля вбила их внутрь своим телом. Он тянул их и бросал в таз.

— Вот они, голубчики. — Пинцет нырнул еще раз. — Оставь — и будет антонов огонь. Все, чисто, — закончил он и перевернул Сычева на бок, поглядел на лопатку, там дыра была рваная и широкая, оттуда он тоже вытащил семь ниток.

Сычев же тихонько стонал, закусив до крови губу, Ржевский поддерживал ему голову, а Огарев не знал, куда себя деть.

— Теперь промоем. — Зембицкий кивнул на саквояж, не отрывая рук от плеча. — В правом кармашке спринцовка, резиновая, с костяным носиком. Подайте.

Я нашел ее на ощупь — гладкая, холодная, с грушу величиной, — и вложил ему в ладонь.

Он сжал ее, сунул носиком в таз, разжал — груша с чмоканьем втянула воду. И Зембицкий поднес к передней ране, приставил носик к самому краю и сдавил.

Струя ударила внутрь, а из дыры выплеснулась наружу мутная с черными крошками жижа и потекла по груди в снег.

Сычев дернулся всем телом, так что Ржевский едва удержал ему голову.

— Терпите, поручик. Это карболка, она щиплет. Она же вас и спасает.

Зембицкий набрал еще раз. Повернул Сычева набок — мне пришлось подхватить его под здоровое плечо и держать — и пустил струю под лопатку. Оттуда вышло больше и темнее.

— Еще раз, — сказал он себе и набрал в третий.

Промыл. Поглядел на обе дыры, приблизив пенсне к самой коже.

— Чисто. Опускайте его.

Я опустил, Сычев лежал с закрытыми глазами и часто дышал через нос.

— Жестянку. — Доктор протянул руку, не оборачиваясь. — Ту, что сверху, желтая, с крышкой.

Я подал, он открыл ногтем и засыпал рану спереди и сзади.

— Иодоформ. Теперь марлю — вон сверток в вощеной бумаге. Сложите в восемь слоев. Два раза.

Я сложил, как было сказано, получилось две квадратные подушки, каждая с ладонь.

Зембицкий глянул на мои руки — снизу, поверх пенсне, коротко.

— Будто делали прежде, — сказал он.

«Делал, доктор, рана она и там рана».

— Жгут не надо?

— Куда его класть? — Он даже не обернулся к саквояжу. — Жгут кладут выше раны. Выше плеча — шея. Тут не жгут, тут давят. Одну подушку — мне.

Я подал, и он приложил ее к ране на спине и прижал ладонью.

— Вторую — на переднюю. Сам, обеими руками, всем весом, покуда я не скажу.

Я приложил марлю и навалился. Сычев зашипел сквозь зубы.

— Сильней, — сказал Зембицкий. — Он не сахарный.

Я надавил сильней.

— Дышите, поручик. Не держите, — пробормотал Зембицкий.

— Дышу, — просипел он сквозь сжатые губы.

— Кровь темная — стало быть, не жила. Кость цела, я щупал. Легкое не задето, иначе б вы у меня пузырями пошли.

Бинт он взял из того же свертка и клал быстро, кругами: через плечо, под мышку, снова через плечо. Каждый круг затягивал так, что Сычев белел. Потом руку — к телу, косынкой, и вторым бинтом поверх, намертво.

— Ржевский, шинель свою под него. Огарев, во фляге что?

— Коньяк, — протянул тот открытую фляжку.

— Глоток. Один. — И сунул Огареву пузырек из кармана. — Нашатырь. Ежели поплывет — под нос, понюхать.

Сычев глотнул, дернулся и попробовал сесть.

— Лежать, — сказал Зембицкий, не глядя.

Я поднял голову осмотреться.

На нас смотрели все. Перфильев — уже без шубы, в одном сюртуке, и лицо у него было такое, будто он это запоминает. Его секунданты глядели серьезно, бароновы — искоса. А барон сам не смотрел: стоял над своей веткой, его трясло, но он улыбался.

— Господа, — посмотрел Ржевский поверх нас. — Поручик перевязан. Ежели стороны готовы — второй барьер.

— Готовы, — сказал старший баронов секундант.

— Готов, — подтвердил секундант Перфильева.

Больше никто ничего не говорил. Старший из перфильевских вынес из саней ящик — новый, лаковый, и над ним сошлись они с бароновым старшим. Я опять слышал, как отмеряют порох, как входит шомпол, — те же звуки, что четверть часа назад.

Ржевский стоял в стороне, сложив руки на своей рогоже, и в чужое дело не мешался. Только глядел.

Сычев лежал на шинели и глядел в небо. Огарев сидел подле на корточках и держал его за здоровую руку.

Опять кидали жребий и снова удача была на стороне Кофра.

Дуэлянтов развели.

Перфильев встал у своей ветки боком — ноги врозь, левое плечо вперед, пистолет опущен вдоль ноги.

— Сходитесь.

Барон поднял левую, и рука заплясала. Ствол прыгал по Перфильеву вверх-вниз, от головы до колен.

Бах, — звук выстрела полетел по округе.

Пуля ушла в березы, и с веток посыпался снег.

Барон опустил пистолет, разряженный и бесполезный, он глядел на Перфильева так, будто ждал, что тот сейчас тоже промахнется, потому что иначе быть не может.

Перфильев поднял медленно пистолет и прищурился. Повел стволом на вершок влево и замер.

Бах! — раздался выстрел, и барон начал оседать, а упав, не двигался.

Первым шевельнулся старший баронов секундант. Подошел и опустился на колено в снег, снял перчатку, приложил ладонь к груди — туда, где под расстегнутой шубой темнело. Потом наклонился к самому лицу барона и замер, слушая. Спустя пару секунд вынул часы, откинул крышку, поднес ее к губам Корфа и подержал.

— Господа, — сказал он. — Барон Корф скончался, о происшествии мы уведомим полицию сами.

«Ну вот и все, добегался» — промелькнула у меня мысль.

Перфильев стоял на месте и не двигался. Пистолет висел