Как полетели динозавры: ящеры-квадрокоптеры, обратные птицы и их потомки - Андрей Юрьевич Журавлёв

десятка, но вслух не считают. Возможно, благодаря своей «расчетливости» красноухая и попала в своеобразный «рейтинг Форбс» — 100 самых опасных видов-вселенцев — и вытесняет по всему миру из рек и озер местных панцирных рептилий.) Даже городские сизари — не самые мозговитые птицы — способны отличать картины импрессионистов от картин кубистов, причем последние распознают даже вверх ногами. Видимо, творчество раннего Пабло Пикассо им ближе, чем Клода Моне.

И все это с таким «маленьким» мозгом (15,4 г у серой вороны, 24,7 г у гиацинтового ара)! Но на самом деле он далеко не маленький: сопоставлять этот орган у птиц и млекопитающих все равно что сравнивать похожий на большой ящик ламповый телевизор и его современный плоский аналог, напичканный микрочипами. Просто вместо неокортекса (слоистой новой коры, испещренной извилинами), которым так гордимся мы, млекопитающие, у птиц есть неслоистый паллиум (тоже часть переднего мозга). Именно в паллиуме — в нервных центрах нидопаллиума (название которого пишется через «и», а совсем не через «е») — информация «оцифровывается». Такие центры у певчих птиц отвечают за песенный репертуар и познавательные способности.

Образован паллиум (и не только) нейронами, во-первых, более мелкими, во-вторых, плотнее упакованными, в-третьих, составляющими здесь бо́льшую долю клеток. Кроме того, у птичьих нейронов больше дендритов и, таким образом, связей с соседними клетками; благодаря этому они объединяются в высокоэффективные нервные центры. Да еще сами нейроны разные. Если взять мозг сравнимой массы, скажем, грача и обезьянки игрунки (около 8 г) или большого желтохохлого какаду и лемура галаго (10 г), то выясняется, что у птиц нейронов в нем примерно в 2,3 раза больше: грач — 1,5 млрд, какаду — 2,1 млрд. Более того, какаду обгоняет по этому показателю даже макаку, у которой мозг почти всемеро тяжелее. (По личному опыту: встреча в природе с какаду, который умудрился где-то нахвататься некоторых слов и вежливо с вами здоровается, намного приятнее, чем с макакой, только и ждущей шанса что-то урвать — прямо как человек.)

Если же сравнивать птиц с рептильными родственниками по архозавровой группе, то разница получается вообще колоссальная: даже у эму нейронов в конечном мозге в 15 раз больше, чем у нильского крокодила, и в 20 раз их больше в мозжечке. При этом у древненёбных, к которым относятся африканский страус, эму и тинаму, мозг своим размером, формой и соотношением разных долей больше похож на таковой манирапторов. Вдруг динозавры начали мыслить раньше млекопитающих, а тираннозавр развил высокотехнологичный птичий мозг? Такое допущение сделала невролог из Университета Вандербильта в Нашвилле Сусана Эркулано-Усель. По ее расчетам, тираннозавр оказался самым мозговитым ящером, чья голова вмещала от 450 млн до 3,3 млрд нейронов, будь он холодно- или теплокровным соответственно. В общем, не динозавр, а павиан. И тогда прав был Лю Цысинь, описавший цивилизацию динозавров, рухнувшую не от удара метеорита, а, как обычно, из-за геополитической возни… [40]

Палеонтологическая общественность накинулась на невролога, словно Эллочка-людоедка на Вандербильдиху — дочь того самого миллиардера, в честь которого назван университет в Нашвилле. Было, конечно, за что: разделив ящеров на птице- и рептилиеподобных, она возвела протоцератопса и аньянгуэру (Anhanguera) в «птицы», но почему-то отказала в этом их близким родственникам — трицератопсу и птеродактилю. Да еще посчитала, что слепок мозговой полости отражает реальный объем мозга. «Мрак», как выразилась бы Эллочка.

Перерасчет по правилам (мозг — крокодилий, тело — «холодное») снизил интеллектуальные способности тираннозавра, позволив ему иметь от 250 до 360 млн нейронов во всем мозге. Это все равно больше, чем у крысы, или столько же, сколько у волнистого попугайчика, — далеко не самых глупых существ. Однако, стоит предположить у ящера более высокую температуру тела и вспомнить, отмотав несколько абзацев назад, что мозг у него был не вполне крокодильим, придется довести число важных нервных клеточек до 1,1–1,7 млрд. А это уже уровень грача или макаки. (Мозг теплокровных животных вмещает в 20–75 раз больше нейронов, чем этот же орган у холоднокровных сходной величины.) Если же взглянуть на мозг (или хотя бы слепок мозговой полости) совсем юного тираннозаврика, то, как и в случае с пситтакозавриком, его строение окажется еще менее «крокодильим»: с относительно увеличенными полушариями и мозжечком, а также «ужатым» задним отделом. И к тому же учтем, что за 30 лет жизни — весьма солидный срок — можно было многому научиться…

Казалось, появилась надежда, что успехи в палеогенетике и палеопротеомике — изучении ископаемой ДНК и белков из костей тираннозавра — окончательно решат вопрос, кто его ближайшая родня в современном мире. (А если поддаться фантазии в духе «Парка юрского периода», то и вернут его в этот мир.) Увы, выяснить, что остатки белков больше напоминают птичьи, чем лягушачьи, — не слишком большое достижение. Да и те, скорее всего, результат неосторожного заноса современной ДНК в лаборатории, где проводились исследования. Или результат скрещивания лягушки и динозавра, вызванного из небытия в секретном бункере на таинственном острове с помощью его ДНК, полученной из застывшего в смоле москита… На всякий случай: в янтарных смолах происходит быстрое окисление органического вещества, из-за чего в «солнечном камне» не уцелеет ни грана ископаемой ДНК.

Зато сами толстые кости ящера служат своего рода капсулами времени и могут замуровать остатки мягких тканей. Внешний слой коллагеновой стенки сосудов, пронизывающих костную ткань, весьма устойчив благодаря своему спирально-волокнистому строению. Он-то и сохраняется в виде органического вещества. Правда, это далеко не первичная органика, пусть и повторяющая облик исходных сосудов, а как бы молекулы, заново и во множестве сшитые иными связками, в основном карбонильными — между атомами углерода и кислорода. Катализатором образования новых молекулярных связок, не позволивших разрушиться стенкам сосудов, послужило активное (двухвалентное) железо из гемоглобина, переносившегося по ним кровью, или ферритина — белка, задействованного в мышечной выстилке этих сосудов. Железо ускоряет образование гидроксильных радикалов, которые тут же взаимодействуют с аминогруппами (атом азота и два — водорода), заново и по-другому сочетая белки, позднее преобразующиеся в ископаемые макромолекулы — гуминовые вещества и керогены. (Все это было подтверждено в опытах с куриным костным коллагеном.) Одновременно под влиянием железа идут и другие химические реакции, изменяющие первичные молекулы. И когда в костях динозавра кристаллизуется рыжеватый гидроксид этого элемента — гётит (ржавчина), он удерживает и часть динозаврового гемоглобина, когда-то несшего кислород по его кровеносным сосудам. Увы, тираннозавр — не новозаветный Лазарь: такие остатки