Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин

— Ярый, если вернёшься… Зайди. Расскажи, чем дело закончилось.

— Обязательно. — ответил я улыбнувшись и вышел за калитку.

Деревня тонула в сумерках. Над крышами стелился дым из печных труб, где-то мычала корова, где-то лязгнуло ведро о край колодца. Я шёл к дому Древомира и перебирал в голове новую информацию.

Три руны. В каждой вбиты клинья. При касании клиньев можно тронуться умом или перепугаться до смерти. Значит, голыми руками лучше не браться. Было бы отлично заполучить диэлектрические перчатки, да где ж их сыщешь в средневековье?

Если хочу на рассвете отправиться в священную рощу, то стоит заглянуть к Пелагее и спросить совета. Вот только придётся переть к ведьме через лес на ночь глядя. Как раз тогда, когда лесная нежить наиболее сильна. Затея из разряда «давайте зальём фундамент в ливень и посмотрим, что будет».

Однако Пелагея была единственным человеком в округе, который разбирается в магии. Если кто и подскажет, как обезвредить этот проклятый замок на алтарном камне, то только она. Да, можно подождать утра, но это потеря времени, а я чертовски сомневаюсь что удастся решить проблему с лешим за один присест. Поэтому и подумываю над тем, чтобы отправиться к ведьме прямо сейчас.

Я забежал в мастерскую, окинул взглядом верстак и выдернул из гнезда узкую стамеску, которой Древомир однажды чуть не прирезал Петруху. Тонкая, острая, с берёзовой рукоятью, отполированной до блеска мозолистыми ладонями мастера, она подходила идеально для выковыривания чего-либо.

Затем заскочил к Древомиру проведать его и убедиться, что мастеру не стало хуже. Древомир спал, уткнувшись бородой в подушку, и дышал ровнее, чем утром, что уже само по себе было хорошей новостью. Савелий явно побывал, судя по свежим склянкам на тумбе и характерному запаху валерианового корня, от которого весь дом провонял как аптекарская лавка.

Хорошо. Пока мастер дрыхнет, я успею сбегать к Пелагее, а если повезёт то и до священной рощи доберусь после.

Я достал из-за пазухи мазь Тараса и тонким слоем нанёс её на шею и запястья, размазывая густую чёрную субстанцию. Ядрёный запах дёгтя и полыни ударил в нос с такой силой, что глаза заслезились, а где-то на задворках сознания всплыло воспоминание о том, как бригада Семёныча красила крышу битумной мастикой в тридцатиградусную жару и двоих потом откачивали нашатырём.

Выйдя из дома я направился в сторону южных ворот. В темноте меня заметил рыжий стражник и крикнул:

— Куда на ночь глядя?

— Воняю как тварь. Решил искупаться в Щуре, — бросил я остановившись у ворот.

— Самоубийца. — Покачал он головой, слез с вышки и поморщился от зловония источаемого мной. — Фу, блин. И правда смердишь. — с отвращением сказал рыжий и открыл ворота выпуская меня наружу.

Я спустился по склону, вминая подошвы сапог в подмёрзшую траву, которая хрустела под ногами как тонкое стекло. Факел брать не стал, и дело тут не в лени и не в спешке. Огонь в тёмном лесу виден за версту, и любая тварь, от слизня до Лешего, увидит меня задолго до того, как я замечу её.

На стройке ночной сторож с фонарём тоже заметен всем, а вот он сам не видит дальше своего круга света. Поэтому лучше темнота и дёготь на шее, чем факел в руке и мишень на лбу.

Входя в лес я утонул в осенних сумерках сгустившихся в вязкий полумрак, а полумрак в свою очередь перетёк в плотную, почти непроницаемую темноту. Глаза долго привыкали к этой черноте, но постепенно я стал различать тропу и деревья, окрасившиеся в серый оттенок.

Ветки цеплялись за рубаху, норовя заехать в лицо, а я шёл, выставив вперёд левую руку, на всякий случай. Ведь лишиться зрения в таких условиях дело плёвое. А ещё и чёртова паутина, то и дело липла к ладони, ну хоть на ладони, а не на морде, и на том спасибо.

Воздух пах сыростью, хвоей и палой листвой, которая перегнивала под ногами, превращаясь в мягкую бурую кашу. Среди всех минусов был неоспоримый плюс. Восемь сформированных узлов с огромной радостью втягивали в себя живу. Я впитывал примерно по двадцать единиц в минуту, из которых все двадцать организм отправлял на борьбу с бактериальной инфекцией.

Полчаса прошли без происшествий, если не считать того, что я дважды запнулся о корни и один раз влетел лицом в еловую лапу, хлестнувшую так, что из глаз посыпались искры.

Тропа петляла между стволами, а лес молчал, и молчание это было не добрым. Впрочем, радовало то что не было ни хохота, ни зелёных огней, ни жужжания светлячков. Видать мазь Тараса работала и меня банально не чуяли местные обитатели.

Спустя час лес кончился, будто его обрубили топором. Под ногами захлюпало, и болотная вонь ударила в нос, перебив даже ядрёный дёготь.

Кочки, чёрная маслянистая вода и гнилые стволы, торчащие из трясины под немыслимыми углами сопровождали меня на каждом шагу. Болотная жижа засасывала сапоги не желая отпускать меня из своих объятий, но я был сильнее и выдёргивал ноги из трясины с мерзким чмокающим звуком.

Спустя ещё полчаса изба Пелагеи возникла из тьмы. Что меня удивило, так это то что ведьма не спала. В окне горел свет, а Злата сидела на ступенях будто ждала меня.

Я подошел ближе и рассмотрел её. Тоненькая, с перекинутой через плечо русой косой и внимательными зелёными глазами, в которых отражался свет звёзд.

— Бабушка говорила, что ты придёшь, — произнесла она тихо и улыбнулась.

Я хотел что-то ответить, но голос Пелагеи донёсся из избы:

— Хватит столбом стоять, заходи!

Усмехнувшись я так и поступил. Вошел внутрь и увидел ведьму. Пелагея сидела у печи в ивовом кресле и перебирала сушёные коренья, раскладывая их на холщовой тряпице. Она не удостоила меня даже мимолётным взглядом, и только недовольно буркнула:

— От тебя смердит. Злата! Оставь дверь открытой, а то задохнёмся. — Наконец ведьма подняла на меня взгляд и спросила. — Поди разнюхал что-то и прибежал совета просить?

Я достал из-за пазухи бересту с рисунком рун и протянул его ведьме. А пока она изучала руны, я кратко пересказал всё что узнал. Пелагея слушала молча изредка кивая. Когда же я замолчал, она провела узловатым пальцем по рисунку перевёрнутого дерева и прошептала что-то неразборчивое, от чего пламя лучины дрогнуло и качнулось, хотя сквозняка в избе не было.

Потом она отложила бересту на стол и посмотрела на меня.