Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Металл продолжал расти. Колючие нити оплетали рёбра, подбираясь к сердцу. Каждая секунда добавляла новые побеги, жадно стремившиеся поглотить больше плоти. Противник рухнул на колени. Шипы впивались при каждом вдохе, превращая дыхание в пытку.

— Мне очень хочется сделать из вас пример, — продолжил я, остановившись в двух шагах от скорчившейся фигуры. — Показать всем остальным, что бывает с теми, кто решает тронуть моих людей. Ваш единственный шанс остаться в живых — оказаться полезнее живым, чем мёртвым.

Суворин захрипел. Из прокушенной губы текла кровь, смешиваясь с кварцевой пылью на подбородке. Глаза медиамагната, ещё недавно холодные и расчётливые, отразили осознание, что словами из этого не выкрутиться.

— Г-готов… — выдавил он. — Готов сотрудничать. Закрытый формат… документы… анонимный свидетель…

— Нет, — я качнул головой. — Прямой эфир. Ваше лицо в кадре. Полная явка с повинной. Назовёте Потёмкина, прямо и без обиняков. Расскажете обо всех его грязных делах, о Гоне и обо всех редакционных планах, утверждённых заранее. Каждую деталь, которую знаете.

— Это смертный приговор! — прохрипел Суворин. — Потёмкин меня…

— Потёмкин скоро будет занят собственными проблемами. А вот вы, Александр Сергеевич, беспокойтесь о себе.

Чума пульсировала, готовая продолжить при малейшем усилии воли. Нити подрагивали, прижимаясь к коже, как живые лозы, чующие тепло. Суворин закрыл глаза. Несколько секунд он дышал рвано, со свистом, сквозь стиснутые от боли зубы. Потом посмотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде я увидел точный момент, когда медиамагнат, построивший карьеру на чужих тайнах и закулисных манипуляциях, понял, что проиграл окончательно.

— Сделаю, — выдохнул он. — Всё сделаю.

Я активировал Императорскую волю. Сила хлынула через голосовые связки, сплетаясь с магией.

— Произнеси клятву, — сказал я, и каждое слово упало в тишину разрушенного пентхауса тяжело, как молот на наковальню . — Клянись служить мне верно и честно. Не злоумышлять против меня, моего рода и моих людей. Выполнять мои приказы.

Суворин вздрогнул всем телом. Остатки сопротивления, жалкие, истончённые болью и пустым резервом, мелькнули в его глазах и погасли. Губы задвигались.

Магическая энергия клятвы замкнулась контуром, связав произнесённые слова с волей говорящего. Невидимая нить натянулась между нами — тонкая, прочная, нерушимая.

Я развеял заклинание. Металл замер, а затем начал медленно втягиваться. Шипастые побеги отступали, оставляя на коже кровоточащие отметины, десятки мелких ран от запястий до рёбер. Запонки снова стали запонками, пряжка — пряжкой, крестик — крестиком. Суворин обмяк на полу, хватая ртом воздух. Из-под разорванной рубашки проступали красные точки и полосы, густо усеявшие бледную кожу.

Я наклонился и подобрал с пола шахматную фигуру. Чёрный король, единственный уцелевший из разбитого комплекта. Повертел в пальцах и убрал во внутренний карман пиджака.

Через Воинскую связь я ощутил характерный импульс: группа захвата внизу, на этажах телебашни, завершила операцию. Здание «Содружества-24» было под контролем моих людей.

Взяв Суворина за ворот разодранной рубашки, я поднял его на ноги. Медиамагнат покачнулся, едва удержав равновесие. Лицо его было серым от боли и пыли, щегольские усы торчали в разные стороны, как щётка для обуви, а глаза опустели, как бывает у человека, подписавшего безоговорочную капитуляцию.

— Пора в эфир, Александр Сергеевич, — сказал я и пинком отправил его к выходу. — Вас ждут софиты.

* * *

Федот Бабурин проверил затвор автомата и посмотрел на часы. Тринадцать минут до начала операции.

Двенадцать гвардейцев занимали позиции вокруг башни «Содружества-24». Три тройки и командирская пара. Каждый боец знал свою задачу, маршрут движения и точку входа, заученные наизусть по планам здания, которые Коршунов добыл ещё год назад. Первая тройка Дементия шла через служебный вход, вторая тройка Макара — через подземный паркинг, третья тройка Катерины — через пожарную лестницу на крыше. Сам Федот с Журавлёвым входил через главный вестибюль, где с утра дежурили двое людей князя, внедрённых в охрану башни.

Вскоре Федот ощутил знакомую тёплую волну, поднимающуюся от груди к горлу. Князь был где-то рядом, в этом здании, на верхних этажах, и его воля расходилась от него, накрывая каждого, кто носил его знак и приносил ему клятву. Усталость отступила, руки перестали дрожать, а сомнения ушли, словно туман под утренним солнцем. Рядом Журавлёв тоже расправил плечи и перехватил автомат жёстче, увереннее. Гвардейцы между собой называли это «светом князя». Рядом с Платоновым ты чувствовал себя так, словно бой уже выигран и осталось лишь довести дело до конца.

Федот опустил кулак. Пошли.

Операция заняла девять минут. Внедрённые агенты открыли вестибюль, Журавлёв бесшумно нейтрализовал настоящего охранника у лифтов. На втором этаже командирская пара и тройка Дементия взяли пост внутренней охраны за двенадцать секунд: четверо дежурных легли на пол со стянутыми руками, не успев поднять тревогу. По камерам Федот определил оставшиеся посты и распределил группы. Единственного мага среди охраны на пятнадцатом этаже вырубила Раиса Лихачёва, просочившись под дверь тенью и ударив по основанию черепа прежде, чем тот успел шевельнуть пальцем. Два десятка техников сдались без сопротивления, стоило тройке Макара ворваться следом.

Продюсер Завьялова, белая как мел, указала, где заперта Сорокина. Техники по приказу Федота запустили ретрансляторы и восстановили вещание. Ни единого выстрела, ни одной капли крови.

* * *

Коридор тянулся перед Сувориным бесконечной кишкой. Медиамагнат шёл, придерживаясь за стену здоровой рукой, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в израненном теле. Правое плечо, пробитое насквозь, горело огнём, а десятки мелких ран от шипов саднили под разодранной рубашкой, пропитавшейся кровью. За ним шагал Платонов, спокойный и молчаливый, как конвоир, ведущий осуждённого к месту казни.

У двери в аппаратную стояли двое. Суворин узнал их раньше, чем они повернулись: рыжеватый с бычьей шеей и второй, помоложе, с незапоминающимся лицом. Те самые охранники, которых он видел десять минут назад, когда вылетал из аппаратной после эфира Сорокиной. Они стояли в коридоре и слушали его приказы с непроницаемыми лицами. Теперь Суворин понимал, почему. Они работали не на него. Они были людьми Платонова, и к моменту, когда Сорокина открыла рот в прямом эфире, телестудия уже была под контролем. Медиамагнат выстраивал свои комбинации, как шахматист, просчитывающий ходы на несколько партий вперёд. Платонов же просто перевернул всю доску.

Двери аппаратной распахнулись. Внутри всё изменилось. Вместо привычного рабочего полумрака помещение было залито ровным светом. Техники сидели за пультами, кто-то подчёркнуто старательно смотрел в экраны, кто-то прятал взгляд. Мнемокристаллические панели гудели,