Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

Один из таких аспектов воплощен в римской камее, которая некогда принадлежала Рубенсу, сделавшему с нее рисунок, а позже оказалась в коллекции французских королей и в XVII веке получила новое обрамление (Рис. 7.4). Ценность и стоимость камей указывает на их тесную связь с императорским двором (в качестве украшения покоев или дипломатического дара): они воплощали суть царственных вещей. Однако за изысканным внешним видом и исключительным мастерством, необходимым для создания портретов такого типа – тончайшая резьба по камню обнажает слои разного цвета для «окраски» определенных деталей, – могут таиться некоторые странности и сложности в понимании смысла.

7.4. Миниатюрный женский портрет на античной камее (высота ок. 7 см, рамка добавлена в XVII в.), скорее всего, выполнен для женщины из правящего дома, но ведутся споры о том, кто именно изображен. Весьма правдоподобные кандидаты – Мессалина и ее дети, Британник и Октавия.

В случае этой камеи мы сталкиваемся с прежними вопросами о личностях мастеров, их моделей (в большинстве случаев они неизвестны), а также изображенных людей (в большинстве случаев они вызывают споры). Женщину идентифицируют по-разному – как Мессалину или Агриппину Младшую или Цезонию (жену Калигулы) или Юлию Друзиллу (его сестру). Хотя важнее всего логика композиции, каким бы ни был исходный замысел. Рядом с бюстом размещен рог изобилия с плодами – стандартный символ богатства и плодовитости в античном искусстве. Однако из рога несколько неожиданно выглядывает маленький ребенок – вероятно, мальчик, хотя из-за позднейших исправлений трудно быть абсолютно уверенным, даже если мы располагаем рисунком Рубенса (возможно, не совсем точным). К другому плечу женщины прижимается еще одна детская фигурка, традиционно считающаяся девочкой.[504]

Если предположить, что в роге – мальчик, то смысл композиции – в притязании на плодовитость, то есть способность родить наследника престола. Возможно, неудивительно, что «императрицу» прославляли как мать: существует множество других римских изображений, больших и малых, которые подчеркивают именно эту роль. Но в данном случае, скорее всего, речь идет о чем-то большем. Предположим, что эта женщина – Мессалина (это наиболее распространенная точка зрения, хотя личность матери отчасти зависит от того, какой пол мы припишем детям и сочтем ли вообще левую фигурку ребенком). В таком случае этот образ не просто максимально далек от сатиры на «императрицу-блудницу», а представляет собой попытку исключить подобные ассоциации: напротив, женщина предстает здесь как гарант преемственности, не больше и не меньше.

Только знание последующих событий позволяет нам понять, что в данном случае преемственность не привела к тем результатам, которые сулила. Ведь если изображена Мессалина, то мальчик, появляющийся из рога изобилия как символ надежды династии – это Британник, сын императора Клавдия, который весьма «удачно» умер в подростковом возрасте и перестал угрожать тронным устремлениям своего сводного брата Нерона. Можно было бы подумать, что смерть наступила от естественных причин, если бы не отмеченный Тацитом неудобный факт, что погребальный костер был приготовлен заранее.[505]

Еще один способ обезопасить визуальный мир от предполагаемых опасностей, заключенных в женской власти, воле и беззаконии – представлять «императриц» в образе богинь. В воображении римлян существовали всевозможные пересечения между властью богов и властью императоров, и некоторые императоры (а также некоторые их родственницы) были официально признаны божествами, а значит, им полагались храмы, жрецы и поклонение после смерти. Обожествление – один из самых загадочных для современных людей элементов античной религии (к нему отсылают галерея картин Карла I и пародия на лестнице в Хэмптон-Корте).[506] Однако мужчин императорской семьи при жизни изображали преимущественно в классических человеческих ролях (полководец, оратор и так далее). А вот «императрицам» сплошь и рядом придавали божественный облик; точнее, их статуи зачастую сочетали в своем облике черты, характерные для их семьи, с одеянием, атрибутами и позой определенной богини.

Например, полноростовая статуя, которую часто (правильно или неправильно) идентифицируют как Мессалину с младенцем Британником (Рис. 7.5), на самом деле воспроизводит позу знаменитой греческой статуи IV века – богини мира Эйрены со своим сыном Плутосом (богом богатства). Здесь отчасти используется тот же прием, что и на камее: материальное процветание (обычно – деньги или урожай) в данном случае подразумевает благополучие рода, символом которого является ребенок.[507]

7.5. В Древнем Риме граница между изображениями богинь и женщин императорской семьи была размыта. Здесь (а) полноростовая статуя (вероятно) Мессалины с ребенком отсылает к (b) знаменитой греческой статуе богини Эйрены, олицетворяющей мир, которая держит своего сына Плутоса, олицетворяющего богатство (в более поздней римской версии).

Еще более сильное впечатление производит один из мраморных рельефов из важнейшего комплекса римской скульптуры, обнаруженного в XX веке. Десятки таких рельефов украшали здание, которое в честь римского императора возвели в I веке власти небольшого городка Афродизиас на территории нынешней Турции, за сотни миль от Рима. Скульптурные композиции прославляют разнообразные успехи и события из истории семьи Юлиев-Клавдиев. Одна из них, как принято считать, представляет Агриппину Младшую, возлагающую на голову своего сына Нерона лавровый венок императора (Рис. 7.6).[508] Ее лицо и прическа довольно точно соответствуют другим изображениям, считающимся портретами Агриппины. Однако поза, одеяние и рог изобилия явно отсылают к образам богини Цереры, которая среди прочего отвечала за урожай и плодородие.

Многие современные исследователи воспринимают такое смешение смертной женщины и бессмертной богини как должное, без недоумения. Музейные этикетки и подписи к фотографиям обычно лаконично гласят: «Агриппина в образе Цереры», или «Ливия в облике Весты», или что-нибудь подобное, и не задаются вопросом, что на самом деле означают эти «в образе» или «в облике». Имеется ли в виду, что этих императриц одевали как богинь, воспользовавшись подходящим художественным шаблоном? Или же их представляли в образе сверхчеловека – будь то тонкая метафора женской силы или мощное и буквальное утверждение божественности императрицы? Или все наоборот? Может быть, подразумевалось, что зрители должны видеть «Цереру в образе Агриппины» или «Весту, богиню домашнего очага, в облике Ливии»?[509] Соответственно, в вопросах идентификации скульптур возникает новый аспект: не «Агриппина Старшая или Агриппина Младшая», а «Агриппина или богиня Церера»?

7.6. В античном городе Афродизиас на территории современной Турции сохранились руины здания I в., посвященного римской императорской семье. На одном из многочисленных рельефов (высотой более 1,5 м, но расположенных так высоко, что с земли трудно разглядеть детали) изображена Агриппина Младшая – или богиня Церера? – венчающая лавром императора Нерона.

Здесь нет единственно верного ответа. То, что один человек сочтет умной