Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Националисты погубили вещи Шевченко не только за то, что они написаны на русском языке. Они ненавидели эти повести за то, что в них русская и украинская культура соединены одной революционной волей.

Сюжет и образ

К теории очерка и романа

В Ясной Поляне жил неспокойный, неудовлетворенный, встревоженный человек.

Казалось бы, чего проще. Писатель пишет хорошо.

Но Лев Николаевич не был доволен старым «хорошо».

А техника теперь дошла до удивительного мастерства. Какая-нибудь Лухманова или Д. так пишет, что просто удивление; где уже Тургеневу или мне, она нам сорок очков вперед дает (А. Б. Гольденвейзер. «Вблизи Толстого», стр. 38).

Он не мог работать так, как работали кругом.

Все старые приемы уже так избиты. Я больше не могу читать. Когда я читаю: «Было раннее утро…», я больше не могу, мне хочется спать. Больше нельзя описывать природу. Но вот в чем беда: они меняют внешность, а внутри ничего. Так это и во всех искусствах.

Толстой знал, «что каждый большой художник должен создавать свои формы. Если содержание художественных произведений может быть так бесконечно разнообразно, то таковой бы должна быть и их форма».

Сам Толстой имел выработанную форму, свой словарь, свой метод показа вещей.

Он почти никогда не сравнивал. Вернее, он сравнивал предметы только с предметом же. Он говорил, что этот человек – как и все люди такого типа, или этот поступок – как все поступки такого же вида. Он выделял вещь, типизируя ее на конкретном объекте и давая в то же время фон этой вещи как вещи вообще.

Толстой почти никогда не одушевлял, кроме последнего периода. В «Хаджи-Мурате» Толстой в 1896 г. использовал запрещенный прежде для него прием.

В «Хаджи-Мурате» дано сложное сравнение героя-татарина с кустом чертополоха. Само сравнение не ново, это обычное сравнение человека со срубленным деревом, но оно развернуто и очеловечено. Толстой пишет: «Он (цветок) был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна». И дальше: «Так он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

Потом Толстой возвращается к этому же цветку в конце прогулки. Колесо телеги раздавило цветок.

«Но (он) все-таки стоял, точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз».

Этот прием для Толстого новый и созданный, вероятно, под влиянием тех модернистов, с которыми он спорил.

Обычно Толстой относился к таким вещам враждебно. Раз Толстой спорил с Горьким. Спор шел о знаменитом месте. Это место было как будто манифестом, новой манерой писать. Вот оно, данное в сокращении.

Обращаю внимание на то, что здесь дано полное одушевление предмета, и этот прием развернут в целую линию. Море имеет атрибуты человека. Ветер и море сведены в человеческих отношениях.

Море смеялось. Под легким дуновением знойного ветра оно вздрагивало и покрывалось мелкой рябью, ослепительно ярко отражающей солнце, улыбалось голубому небу тысячами серебряных улыбок.

Солнце было счастливо тем, что светило; море – тем, что отражало его ликующий свет. Ветер ласкал атласную грудь моря, солнце грело ее своими горячими лучами, и море, дремотно вздыхая под нежной силой этих ласк, насыщало жаркий воздух соленым ароматом испарений.

Это описание было тогда остро, его пародировали, о нем спорили.

Горький говорил о нем с Толстым сам, говорил довольно сдержанно. Л. Н. сказал:

Большой, очень существенный недостаток Горького – слабо развитое чувство меры, а это чрезвычайно важно. Я указывал самому Горькому на этот недостаток и как на пример обратил его внимание на злоупотребление приемом оживления неодушевленных предметов. Тогда Горький сказал мне, что, по его мнению, это прием хороший, и указал на пример из рассказа «Мальва», где сказано: «Море смеялось». Я ему возразил, что если в некоторых случаях этот прием может быть и очень удачным, тем не менее злоупотреблять им не следует (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. I, стр. 31. М., 1925).

В разговорах с третьими лицами Толстой был резче. Вот что он сказал Поссе:

Нет, описывать природу Горький не умеет. «Море смеялось», «небо плакало» и т. д. – все это ни к чему. Не следует смешивать явления природы с проявлениями человеческой души.

– Но ведь именно это смешение, – возразил я, – и лежит в основе всей народной поэзии.

Толстой на минуту задумался. Но затем решительно сказал:

– Тогда это было нужно, а теперь не нужно…

Это особенно любопытно читать сейчас, когда А. М. Горький выдвинул вопрос о народной поэзии.

Лев Николаевич был неправ, хотя бы потому, что сам, конечно, не будучи возражателем, он в этот момент одушевлял и строил вещь для себя новую. В кусте «татарина» есть отрубленная рука, у него вырезали кусок тела, вывернули внутренности, выкололи глаз. Какие-то силы изменили литературную манеру писателей, самых различных.

Дело шло не только об изменении образа. Образ и само слововедение, словесный рисунок изменился. Изменился сюжет.

В этот дом, где жил и сомневался Лев Николаевич Толстой, окруженный людьми, которые старались помочь ему жить и только мешали ему думать и сомневаться, пришел писатель Василий Краснов.

Он был принят хорошо. Он казался Толстому тем новым писателем с живым языком, который должен быть.

В 1919 г. Василий Краснов послал старику Толстому рукопись. Это была не случайная вещь. Называлась она «Ходынка». И именно Ходынка, впечатление страшной катастрофы, сняла человека этого с места и сделала его искателем истины и писателем.

Она привела его к Толстому.

На присылку рукописи Толстой ответил двумя письмами:

Василий Филиппович, получив вашу статью о Ходынке, я очень обрадовался, будучи вполне уверен, что такой интересный предмет и описываемый вами, очевидцем, вами, так хорошо владеющим языком, будет изложен так, что всякий журнал с удовольствием примет его и за него заплатит. Я уже готовился посылать его в «Русскую мысль», но решил прежде внимательно прочесть его. Но, к сожалению и удивлению моему, нашел, что рассказ написан так странно, с такими ненужными, преувеличенными сравнениями, так застилающими самую интересную сущность дела, которая слишком мало рассказана, что рассказ не может быть принят, и я раздумал посылать его. Возвращаю вам его и советую переделать, откинув все лишнее, только затемняющее сущность такого интересного события, и вновь прислать его ко мне в январе 1910 г. Ясная Поляна» («Труды Толстовского музея». «Лев Николаевич Толстой», юбилейный сборник, 1928, стр. 594).

В разборе вещи Краснова я буду показывать, что для Толстого было самой интересной сущностью дела и как сам Толстой ее пытался показать. Очевидно, Краснов написал Толстому письмо. На это письмо Толстой отвечает мгновенно. Взволнованность не остыла. Он отвечает 14 января 1910 г.

Жалею сам, что не почеркал того, что нехорошо. Нехороши сравнения, описания того, чего не мог видеть автор, а главное, декадентская манера приписывать сознательность неодушевленным предметам. Описания тогда хороши и действуют на читателя, когда читатель сливается душой с описываемым, а это бывает только тогда, когда описываемые впечатления и чувства читающий может перенести на себя. Не унывайте и не берите в писании за образец новых, а Пушкина и Гоголя. 14 января 1910 г. Ясная Поляна (Там же, стр. 397 и 398).

Краснова Горькому Толстой не простил. Он точно знал, кто были те молодые, под влиянием которых писал человек, который должен был бы