Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

Люди шли к Толстому, но приходили не такими, какими он их ждал. Они видели мир не так. Толстой знал о том, что отрицание нового – склероз старости. Он говорил сам:

Горький читал, очень плохо, но, главное, нехорошо то, что мне эта ложная оценка неприятна, надо видеть в нем одно хорошее.

И в другом месте:

Я постоянно боюсь попасть в роль тех стариков, которые теряют способность ценить настоящее и понимать его (А. Б. Гольденвейзер, стр. 90).

И все же он говорил о Горьком, споря с ним из‑за ученика:

– Ненародный язык, фальшиво до невозможности. Все фальшиво: и описание природы, и сравнения. Это у него Краснов выучился… Тут меня поражает отсутствие самокритики: фальшивые эпитеты, искусственные сравнения. Где их раскроешь…

И Л. Н. раскрыл книгу, где раскрылось, и прочел: «На них смотрели кудрявые вершины берез».

Ведь не березы смотрели, а они их видели…» (из статьи М. Хорош «Толстой о Горьком», «На литпосту»).

Краснов написал «Ходынку» как очерк, т. е. в этом произведении нет изменения судьбы одного героя. Герой-автор взят так, как берется щепка для измерения движения воды. Учитывается не движение щепки, а движение воды при помощи наблюдения над щепкой. Таким образом, никакого кольцевого построения, которое мы встретим потом у Толстого, попытавшегося обработать ту же тему, мы у Краснова не найдем.

Все описание конкретно, конкретна судьба толпы. Движение толпы дано сравнением: «Потоки людей безудержно неслись от центра на заставу, словно река катилась с горки, шумная от пестрой смеси русла». Образы у Краснова – это не сравнение, а система сравнений.

По временам в толпе вспыхивала какая-то суета и движение и она, как клубок, то накатывалась, то разматывалась, – собиралась в кучки и расползалась по площади и улицам.

Вот едет роскошная коляска с ливрейным кучером, адъютантами и высокой особой… Толпа сжимается в клубок, кричит ура – и бежит долго за коляской, разматывая на ниточки свой клубок.

В этом примере первая часть образа – экспозиция, подготовка, а вторая – реализация.

Чаще образы играют сюжетную роль: переходя от образа к образу, автор связывает ими повествование. У образа есть как будто сюжет. Образ, подкрепляя определенное смысловое место, делает его как бы героем.

Если сравнение и пейзаж в старой русской прозе локальны и характеризуют только определенное место, работают часто служебно, то в прозе начала века образы приняли на себя часть той роли, которую прежде имело само сюжетное построение.

Василий Краснов небольшой, но настоящий писатель, он дышал вместе со своим временем, и сама сила раздражения Льва Толстого показывает, что черты своего времени Краснов имел и умел выделять.

Если в сюжетном произведении мы имеем прямое изменение между героями, которые создают сюжетные неравенства и для которых создаются сюжетные неравенства, то в очерковом произведении дается изменение предметов и через изменение предметов и людей – изменение жизнеотношений.

Посмотрите, как через весь очерк Краснова проходит образ «воронок».

Воронка взята в двух значениях. Воронка как расстояние между сходящимися углами будок и воронка как водоворот.

Так же подготовлено все описание катастрофы, прежде всего поле показано еще не занятым, без толпы, расположение ям, постройки, столбы с повешенными на них плисовыми штанами даны два раза: сперва с точки зрения веселого осмотра, а потом даны как орудие уничтожения толпы и как страшная ирония.

Почти в самом конце очерка Краснов пишет:

Я видел поле гуляния, сараи с бочками, карусели, столбы с призами вверху, – там ждали нас коварные самовары да гармошки, шелковые рубахи и плисовые шаровары колыхались на недоступной высоте.

Дальше идет описание майского утра, далеких сил.

Замечательно в очерке Краснова то, что он сумел подготовить давку и развернуть всю неизбежность ее. Картина начинается с описания того, как толпа начинает задыхаться. Даю в сокращении:

На рассвете наступило жуткое, тягостное затишье, края все росли и ширились, – люди прибывали, и прибывали толчки. Они доходили и до середины, и толпа колыхалась, глубоко и мерно.

Чем сильнее разгорался рассвет, тем чаще и глубже становились толчки. Казалось, что земля вздрагивала, а мы перекатывались по ней, как горох по неровному полу. Воздух недвижим – его словно совсем здесь нет. А с восходом солнца начиналось что-то непонятное… Все смотрели и не видели, что такое происходит вокруг и идет на них. Чувствовалась какая-то нудная, смертельная неловкость. Было тесно, и тошная духота угнетала всех и вся.

Так зарождалось в толпе озлобленное и зверское нетерпение каждого и всей толпы…

И все кругом как-то блекло, принимало суровый, загадочный и угрожающий вид. Толпа распадалась, теряла одушевленную слитность, спайку. И глухое молчание показало это…

Дальше идет чрезвычайно выразительное описание:

В тесноте люди загораживали солнце и горизонт, каждому казалось, что он в яме, очень тесной, с сыпучими краями, которые вот-вот засосут его и удушат.

Краснов чрезвычайно точно описывает задыхающуюся толпу, возвращаясь к одной и той же картине.

На смену дыма росло что-то другое, туманное, промозглое, тяжкое, как прогретые недра кладбища. Оно поднималось из самой толпы и неподвижно застывало, висело над ней. Теснота становилась ужасной под этим спертым колпаком.

Описание горячих рук, которые клали люди друг другу на плечи, пота толпы, ритма гибели у Краснова сделано с огромной силой.

Не нужно преувеличивать литературной величины Краснова. Вещь наивна, и многого Краснов не видит сам. Он не судит толпу. Толпа, люди толпы не виноваты ни в чем. Он не обнаруживает их через все повествование. Отсутствие расчлененного сознательного отношения, я бы сказал – политической мысли, определенной зрелости все время чувствуется у Краснова.

Он описывает, как вырвался из толпы. В толпе ему приходилось ходить по людям, «ступать в человека», как позднее написал А. М. Горький. Он отдышался. Грузный татарин рядом с ним сидел, откусывая то от пирожка, то от пряника, запивая их из кружки медом. Татарин был из тех, который промялся сквозь толпу и получил подарки.

На мои сожаления, что вот, мол, меня смяли, а я ничего не получил, татарин пошел и вскоре принес мне узелок с гостинцами и кружку из будки.

Этому татарину было еще мало, он испытал давку вторично.

Так Краснов получил узелок.

Ему тоже было еще мало.

Я решил, что до Москвы мне не дойти теперь, а лучше пойду-ка я в лагери поблизости. Там у меня есть двоюродный брат музыкантом в Самогитском полку, – отдохну и высплюсь у него и покажу лицо ротному фельдшеру, знакомому. В узелке же лежала книжечка с описанием гуляний и развлечений на поле, – очень заманчивых. Не худо бы, отдохнувши, посмотреть все.

И этот человек опять идет смотреть Ходынку.

Если это сделано литературно сознательно, если Краснов понимает, как мало он понимал в тот момент, то это сделано художественно ошибочно, здесь нет паузы, во время которой сообразил бы читатель, как мало понимает герой.

Несмотря на ошибки, на неполное умение, на неполную человеческую готовность автора, вещь получилась сильной. Она, очевидно, по-настоящему потрясла Толстого. Он защищал себя, когда говорил о преувеличенных сравнениях, застилающих самую интересную сущность дела.

Сущность дела была к тому, что после Ходынки люди стали очень много думать и не о душевном самоусовершенствовании.

Не только стиль Краснова, путь Краснова шел мимо Толстого. И Лев Николаевич принял бой.

Толстой был, вероятно, подавлен не только неправильностью языка и сравнений, это видно по тому, что он ответил произведением.

Л. Н. расспрашивал меня о Москве, спросил про