Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский

С. И. Танеева. Рассказал, что читал статью или книжку (не помню) какого-то Краснова о «Ходынке» (очевидно, это чтение и послужило толчком к написанию рассказа) (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. II. М., 1923 г., стр. 8).

Кроме вещи Краснова в своем рассказе Толстой использовал, по словам И. П. Линниченко («Речи и поминки», сборник статей, Одесса, 1914, стр. 301), рассказ проф. И. И. Иванюкова.

Профессор рассказал о том, что сильно избалованная барышня, дочь богатого адвоката, пошла на Ходынку посмотреть, как веселится народ, и чуть ли не была раздавлена.

Лев Николаевич прежде всего изменил социальное происхождение героини.

Дочка адвоката для него малопредставима. Этих людей он не знал и описал адвоката один раз в «Анне Карениной», дав его в жесте – «адвокат ловит моль», которая летает по его кабинету, и удерживается от этого привычного жеста из уважения к Каренину.

Дочка адвоката заменена дочерью кн. Голицына, очень многочисленного и, так сказать, демократического княжеского рода.

Вся вещь написана как рассказ, он идет на описании изменения жизнеотношения двух героев.

Идет на Ходынку Рина, которая одновременно и героиня «Плодов просвещения», и женщина, знающая что-то о хождении в народ. Этот народ Рина хочет увидеть на Ходынке.

Она была единственная дочь и любимица отца и делала что хотела. Теперь ей взбрела мысль, как говорил отец, идти на народное гулянье с своим кузеном не в полдень с двором, а вместе с народом, с дворником и помощником кучера, которые шли из их дома и собирались выходить рано утром.

– Да, мне, папа, хочется не смотреть на народ, а быть с ним. Мне хочется видеть его отношение к молодому царю. Неужели нельзя хоть раз…

После этого девушка целует большую белую руку отца и идет на Ходынку, попадает в давку, и ее спасает представитель народа, рабочий Емельян Ягодный.

Изменение жизнеотношения здесь состоит в том, что она увидала не тот народ, который ожидала, и развязка в том, что народ – Емельян – еще лучше воображаемого.

Линия Емельяна построена так: идет картина его утреннего вставания, оказывается, что он молод, красив и целомудрен.

Емельян встает, идет босыми ногами за перегородку, будит Яшу, одевается, маслит голову, причесывается, глядит в разбитое зеркальце.

Ничего, хорошо. За то и девки любят. Да, не буду баловаться.

Уже усталая, но умелая рука Толстого чувствуется в описании того, как еще вчера собирался Емельян на праздник.

Семеныч (Емельян) обещал и сам достал из стола шелковые нитки, подвинул к себе лампу и занялся пришивкой оторванной пуговицы к летнему пальто.

«Отчего же, – думал он, – бывает же людям счастье. Може, и точно попанется выигрышный билет». (Среди народа был слух, что, кроме подарков, будут раздавать еще и выигрышные билеты.) «Уж что там десять тысяч. Хушь бы пятьсот рублей. То-то бы наделал делов: старикам бы послал, жену бы с места снял. А то какая жизнь врозь».

И вот стало ему представляться, как он с женой идет по Александровскому саду, а тот самый городовой, что летось его забрал за то, что он пьяный ругался, что этот городовой уже не городовой, а генерал, и генерал этот ему смеется и зовет в трактир орган слушать. И орган играет, и играет, точно часы бьют.

Емельян идет на Ходынку. Давка умело показана Толстым через заботу о пальто, которое он так тщательно чинил.

И там, куда летели мешочки с подарками, слышны были крики, хохот, плач и стоны. Емельяна кто-то больно толкнул под бок. Он стал еще мрачнее и сердитее. Но не успел он опомниться от этой боли, как кто-то наступил ему на ногу. Пальто, его новое пальто, зацепилось за что-то и разорвалось. В сердце ему вступила злоба, и он изо всех сил стал напирать на передовых, толкая их перед собой.

Дальнейшая сюжетная линия Емельяна в том, что он видит очень коротко давку на Ходынке. Здесь Толстой резко сокращает Краснова. После этого Емельян спасает из давки Рину. Рина во время давки падает в обморок, и этим мотивирован пропуск картины давки.

Когда она опомнилась, она лежала навзничь на траве. Какой-то человек, вроде мастерового, с бородкой, в разорванном пальто, сидел на корточках перед нею и брызгал ей в лицо водою. Когда она открыла глаза, человек этот перекрестился и выплюнул воду. Это был Емельян.

– Где я? Кто вы?

– На Ходынке. А я кто? Человек я. Тоже помяли и меня. Да наш брат все вытерпит, – сказал Емельян.

– А это что? – Рина указала на деньги медные у себя на животе.

– А это, значит, так думал народ, что померла, так на похороны.

Пальто дано для опознавания Емельяна, это то пальто, которое он так тщательно чинил и которое связано было с его злобой.

Рина хочет наградить Емельяна за спасение.

– Как вас зовут? – обратилась она к Емельяну.

– Меня-то? Что меня звать?

– Княжна ведь она, – подсказала ему одна из женщин, – бога-а-а-тая.

– Поедемте со мной к отцу. Он вас отблагодарит.

И вдруг у Емельяна на душе поднялось такое сильное, что не променял бы на двухсоттысячный выигрыш.

Тема выигрыша, тема земных благ, которая была поддержана взятым у Краснова описанием о том, как купец просил освободить его из давки и кричал, что он отдаст деньги и золотые часы, тема выигрыша здесь заканчивается.

– Чего еще. Нет, барышня, ступайте себе. Чего еще благодарить.

– Да нет же, я не буду спокойна.

– Прощай, барышня, с богом. Только пальто мое не увези.

И он улыбнулся такой белозубой, радостной улыбкой, которую Рина вспоминала как утешение в самые тяжелые минуты своей жизни.

Тема пальто доведена до конца, потому что она для Толстого – мерило допустимых забот о земном. Кроме того, забота о пальто должна оттенить отказ от выигрышей (наград).

Присутствие материала Краснова в вещи Толстого обсуждалось и уже давно доказано. Толстой использовал кусок, описывающий ужас попавшего в давку купца, и развернул сцену спасения детей, которая у него превращена в спасение героем Емельяном определенного мальчика. Но материал Краснова как будто прошел мимо Толстого, прошел мимо и материал профессора. И современник вежливо удивляется:

Толстой обрывает свой рассказ – в нем нет как бы середины, тех подробностей спасения барышни, которые он, наверное, слышал в одинаковой со мной редакции. И оттого весь рассказ производит впечатление чего-то неотделанного (Проф. Линниченко, «Речи и поминки», Одесса, 1914, стр. 306).

«Ходынка» – полная и несомненная неудача Л. Толстого.

Он не смог своим методом передать чужой ему материал.

Метод Толстого здесь оказался средством маскировки, средством скрывать действительность. Толстой прошел мимо темы, подменил ее, взяв в Ходынке самое нетипичное, самое случайное, и сделал ее способом заслонять главное и основное.

Широта реализма Толстого, оказывается, имела свои границы. Толстой потерпел поражение и сам его понял.

Был легкий мороз. Мы ехали в маленьких санях. Л. Н. правил. По дороге туда Л. Н. сказал:

– Я написал рассказ, но даже не дал переписывать. Стыдно лгать. Крестьянин, если прочтет, спросит: «Это точно так все было?» (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. II, стр. 7).

При жизни Толстого «Ходынка» не была напечатана.

Сражение с очеркистом было проиграно.

Как художник Толстой солгать не смог, но написать по-иному не смог тоже.

Спор шел не о сравнениях, а о мировоззрении.

Об очерке и романе

О ТИПАХ РОМАНА

То, что вы сейчас