Матадор - Алексей Птица

Пули просвистели мимо, и я понял, что они стреляют скорее наугад, чем прицельно. В темноте ночи, во время скачки, попасть в человека было затруднительно. Я прижался к земле, чувствуя, как колючая трава впивается в лицо, и стал прицеливаться. Слитный выстрел из дробовика буквально снёс первого всадника, грохнуло так, что уши заложило, и я увидел, как чужая лошадь, дико заржав, встала на дыбы. Она тут же понесла, а её всадник, получив заряд картечи, грузно свалился с седла, застряв в стремени одной ногой. Он крикнул, хрипло, надрывно, и затих, волочась по земле за обезумевшим животным.

Второй, поняв, что встрял не на шутку, наскоро прицелился, но я уже припал к земле, и разглядеть меня в темноте стало невозможно. А вот его я видел прекрасно: он метался на лошади, пытаясь понять, где я, и его рука с винтовкой дрожала. Я выхватил револьвер, прицелился и выстрелил дважды: обе пули попали в цель. Он вскрикнул и свалился с седла, покатившись по земле. Кажется, я его ранил, но добивать не стал, оставшись на месте и перезаряжая дробовик.

Лёжа на земле, я прислушивался к ночным звукам. Где-то вдалеке ещё слышался топот убегающей лошади, но уже наступила тишина, та особенная, которая бывает после перестрелки, когда звон в ушах постепенно стихает и мир возвращается к своей обычной жизни. Я осторожно поднялся, стряхивая с себя пыль и сухую траву, и подошёл к поверженному руралес. Он лежал на спине, тяжело дыша, и в его широко раскрытых глазах читалось удивление, боль и страх. Одна пуля попала ему в плечо, вторая, кажется, зацепила бок. Он истекал кровью, но был жив.

Я наклонился над ним и вытащил из его кобуры револьвер, затем забрал патроны вместе с патронташем, подобрал винтовку. Он смотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырывался только хрип.

— Кто ты? — прошептал он, наконец, и в его голосе я не уловил злобы, скорее болезненное любопытство.

— Тот, кто мог бы тебя убить, — ответил я, глядя на него холодно, — но я тебя не убил, может, ты ещё выживешь, если то станет угодно деве Марии.

Второй всадник оказался убит наповал. Забрав оружие, я отнёс его тело в сторону и бросил возле дороги, не из жестокости, а из-за необходимости. Мне нужно двигаться дальше, к оставшимся троим всадникам. Они не успокоятся, пока не найдут меня, да и интересно стало: чем они там таким занимаются в ночи, если уже двое из их людей полегли.

Но сначала нужно найти свою лошадь. Сделать это оказалось не так сложно, как я предполагал. Она стояла в нескольких сотнях метров, дрожа и прядая ушами, но, к счастью, оказалась цела. Я подошёл к ней, погладил по шее, успокаивая, и уже собрался вскочить в седло, как услышал, что по дороге скачет ещё один всадник. Видимо, подельник этих двоих, который отстал или поехал на разведку.

Странные они, честно говоря, или неопытные. Подпустив его поближе, я прицелился из трофейной винтовки и одним выстрелом сбросил его наземь. Пуля попала точно в грудь, он даже не вскрикнул, просто рухнул, как мешок с песком. Я подошёл, отобрал оружие, выбив револьвер из безжизненной руки, и пошёл в сторону оставшихся двух всадников.

Идти пришлось долго, но ко мне никто не торопился. Ночь длинная, а мне как раз не помешают трофеи с оружием. На дороге стояла тишина, и я слышал только собственное дыхание и редкие крики ночных птиц, их голоса разносились в темноте, как предостережения, и я чувствовал, как воздух становился тяжелее с каждым шагом. Обоих всадников я увидел не сразу, они тоже спрятались, не зная, чего ожидать, затаившись где-то между деревьями и кустарником, словно тени, которые боялись своего хозяина.

Подойдя ближе, я услышал тихие мольбы, которые как будто доносились из-под земли. Сначала я подумал, что это птицы или ветер, но звук казался слишком человеческим, хриплым, надрывным, с той особенной интонацией, которая бывает только у тех, кто уже потерял всякую надежду. Может, они тут обряд вызова духов майя проводили? Или ещё что-то подобное? Я попытался вспомнить слова, которые слышал от индейцев, когда жил в сельве. Реинкарнация? Нет, это не то. Экзекуция? Тоже нет. Ах да, «бала́м» — так майя называли ритуалы, связанные с жертвоприношениями и духами. Но то, что я слышал, не походило на ритуал. Это напоминало мольбу о спасении.

Я двинулся на звук, стараясь ступать бесшумно, и через несколько десятков шагов увидел их — двух всадников, стоявших неподалёку от того места, откуда доносились голоса. Они не видели меня, но явно ждали моего появления. Я тихо присел за кустом, наблюдая за ними, и вдруг понял: звук шёл из земли. Я всмотрелся в темноту и увидел человеческую голову, торчащую из земли. Голова шевелилась, молилась, и я слышал, как пересохшие губы шептали слова, которые я не мог разобрать.

Я слышал, что руралес использовали этот метод как наказание для тех, кто не подчинялся. Они закапывали жертву по шею и оставляли её умирать медленной смертью от жажды, голода и насекомых — способ устрашения, демонстрация власти, которая не знала границ. А иногда просто затаптывали лошадьми.

Охренеть! Просто охренеть! Вот чем они тут занимаются, не просто преследуют, а устраивают показательные казни. От возмущения кровь бросилась мне в лицо, и дальше всё происходило в бешеном режиме. Я выстрелил в сторону одного из укрывшихся, и в ответ раздались выстрелы. Пули свистели над головой, взрыхляя землю рядом. Я перекатился, уходя с линии огня, и в ответ выстрелил ещё раз, на этот раз точнее, после чего кто-то из двоих вскрикнул и затих.

Я лежал на земле, прислушиваясь к тишине. Стрельба стихла, и только ветер шумел в кустах да где-то вдалеке слышался плач раненой лошади. Я медленно поднялся, стряхивая пыль и землю, и двинулся вперёд, держа револьвер наготове.

Остался только один руралес. Он стоял за деревом, тяжело дыша, и я видел, как его рука с револьвером дрожит. Он был напуган, но не так, как боятся врага, а так, как боятся смерти, которая уже дышит в затылок.

— Брось оружие, — сказал я, подходя ближе. — Я не хочу убивать тебя, но если ты выстрелишь, я сделаю это.

Он колебался мгновение, затем его рука опустилась, и револьвер упал на землю. Он вышел из-за дерева, и я увидел его лицо: молодое, испуганное, с глазами, полными животного страха. Он оказался совсем мальчишкой, возможно, не старше двадцати лет, и форма висела на нём мешком.

— Пожалуйста, — сказал он, и