Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».

Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Отец поэта в умилении от маленькой Маши и своими восторгами спешит поделиться с дочерью: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать ее портрет, ибо ничто, как она не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».

Появление на свет Маши Пушкиной дало повод и для нового… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Энгельгардт. – Но стихотворство его что-то идёт на попятную».

В доме на Фурштатской бывал и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И, конечно же, не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей и крестил правнучку Машу.

Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «медная Бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого, царственно «возлежала» во дворе дома Алымова. «Я хотел бы получить за неё 25 000 р., что составляет четвертую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин к Бенкендорфу. – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».

Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, чьи стихотворные опусы не раз вызывали усмешку её мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа:

«Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения, на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

Любитель муз, с зарею майской,

Спеши к источникам ключей,

Ступай послушать на Фурштатской,

Поёт где Пушкин-соловей.

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица-жена будет петь её старинную песню.

Ну, а граф Хвостов, польщенный благосклонным отзывом Александра Сергеевича, не преминул сделать запись, что «музыка на сей голос и со словами помещена в Музыкальном журнале г. Добри». Но разыскать ноты славной песенки, что когда-то порадовала Натали, пока так и не удалось.

После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский извещает о том супругу: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».

Ему вторит и молодой граф Владимир Соллогуб: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своём веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и не даром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержана до холодности и мало вообще говорила».

В записках графа есть и весьма тонкие наблюдения, объясняющие многое в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал её муж, – она бывала постоянно и в большом свете, и при Дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьёзно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».

…В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем. А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных. – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха…? Ах, женка душа! что с тобою будет?»

Но «женка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо».

Наталия Пушкина. Художник В. Гау. 1841 г.

В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.».

Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина, не сохранился: на его месте в конце девятнадцатого века воздвигнут великолепный каменный особняк. А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую Машу, и по сей день взирают на прохожих с фасада изысканной в стиле барокко лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.

Возвращение из Москвы осенью 1832‐го сопряжено было для Пушкина с большими беспокойствами. «Приехав сюда, нашёл я большие беспорядки в доме, – пишет он в начале декабря Нащокину, – принуждён был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартиру…» К хлопотам хозяйственным добавились и семейственные. В том же письме поэт доверительно сообщает другу: «Наталья Николаевна брюхата опять, и носит довольно тяжело. Не приедешь ли крестить Гаврила Александровича?»

Именно так Пушкин хотел почтить память своего далёкого предка, снискавшего славу в