Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

первым поколением самоубийц, тогда как женская эстетика романисток, появившихся после Первой мировой войны, отличается стремлением к отказу и самоуничтожению[309]. Реальным женщинам освобождение от викторианских мифологических конструктов принесло больше вреда, чем пользы.

Автобиография Веры Бриттейн «Завещание юности» – наглядный пример того, как женщины пали духом после исчезновения викторианства. Изображая себя представительницей нового поколения, родившегося в 1890-е годы, на которое обрушилась Первая мировая война, в начале книге Бриттейн – бестолковая юная феминистка, переживающая конфликт со своим провинциальным окружением и решительно настроенная сделать гламурную победоносную карьеру в Оксфорде. Война, занимающая бо́льшую часть мемуаров, приносит ей освобождение и в то же время потерю себя. Она бросает Оксфорд, идет в сестры милосердия, и начинает жить только через любимых мужчин, которые все погибают. Для повзрослевшей и умерившей свои амбиции Веры ее собственная жизнь и достижения теряют значение перед грандиозной реальностью идеализированных мертвых мужчин:

Я не видела, что для меня или кого-либо другого имело хоть какое-то значение то, что я подхвачу от своего пациента какую-нибудь ужасную болезнь или даже умру, когда такое множество прекрасных тел молодых мужчин гнило в хлябях Франции и в сосновых лесах Италии[310].

Она выжила, стала писательницей и вышла замуж за другого мужчину, но это полное вины самоуничижение преобладает во второй половине книги. На смену викторианской уверенности в себе приходит всепроникающая ненависть к себе: в момент срыва уже после войны она в ужасе воображает, что у нее растет борода и что она превращается в мужчину. Мемуары Веры Бриттейн оказываются свидетельством иных ужасов, чем ужасы войны. Относительное отсутствие эгоизма и сомнений в себе, как только она освободилась из пут викторианства, намекают на тайную силу, которую наш изменчивый миф о женщинах давал своему предмету. Хотя судьбы таких послевоенных женщин кажутся свободными и просвещенными – они могли голосовать, работать, заниматься общественной работой, легко вступать в отношения с мужчинами без сложных ритуалов ухаживания, экспериментировать в сексе и, главное радикальное изменение, говорить о сексе – они в то же время представляются лишенными энергии и изнуренными. Утраченные викторианские табу тайно подпитывали женщин, давая им почувствовать их опасный потенциал. Сегодня, когда женщины по крупицам собирают свою историю, было бы полезно включить в нее миф, который не только тормозил их развитие, но и вдохновлял их.

Это самоподрывающее изнурение, высасывающее жизненную силу из женщин по мере того, как умирают верования викторианцев, напоминает нам о том, сколь богатой энергией и убежденностью была эта эпоха даже для тех, кто считался ее жертвами. Воображаемая притягательность мифологий пронизывает литературную критику Вирджинии Вулф, которая на первый взгляд кажется самой непримиримой противницей викторианства из всех эмансипированных модернистов. Действительно, принято считать, что именно Вулф, а не Макс Бирбом, убила идею персонажа, как его понимали викторианцы, своей хлесткой, горделиво-современной фразой: «Примерно в декабре 1910 года в человеке что-то изменилось»[311].

«М-р Беннетт и миссис Браун» Вулф кажется ударом в самое сердце викторианского мифа о литературном персонаже, но на самом деле Вулф, не выпячивая его викторианский характер, ловко освобождает этот миф от слоновьей экстернальности, которую ему придал ее предшественник-эдвардианец Арнольд Беннетт. Втайне злорадный некролог Бирбома по «Савонароле» Брауну приветствует смерть автора, тогда как прославление у Вулф вечной жизни миссис Браун настаивает на его упрямом воскрешении. С феминистской и художественной проницательностью эссе Вулф сохраняет викторианский миф, который она, как кажется поначалу, пытается искоренить.

С одной стороны, иконоборческий вызов, заключенный в утверждении Вулф о том, что персонаж изменился «в декабре 1910 года или около того», – это, по сути дела, дань прошлому. Ни один викторианец, чуткий к последствиям своих обсессий, не был бы шокирован радикальным изменением персонажа, потому что сущность персонажа – в его способности к непрекращающимся переменам в вечности. Как и женственность, персонаж отражает постоянные метаморфозы истории без сопровождающих ее смертей и забвения. Изменение в персонаже – это не смерть персонажа, но его пугающее и возвращающееся снова и снова самоутверждение.

Приравнивая магию персонажа к персонификации женственности, миссис Браун, Вулф увековечивает викторианские взгляды Анны Джеймисон и Мэри Коуден Кларк. Из уважения к языку современности она заменяет шекспировскую рамку железнодорожным купе – декорацией столь же типично викторианской, сколь и современной, – а шекспировское самоутверждение – «потрепанной» маленькой дамой с анонимной фамилией. Тем не менее миссис Браун в той же степени, что и Розалинда, – победоносная сущность персонажа, которого проигнорировали эдвардианцы, поглощенные страстью к роскошным декорациям и абстрактным Утопиям. Эдвардианец Беннетт псевдосовременен, потому что миссис Браун – это прошлое в сочетании с будущим:

Сам же он – писатель, исключительно внимательный к деталям, даже дотошный, художник редкостной человечности и сострадания – за все это время ни разочка не взглянул на миссис Браун. Она как сидела в углу вагона, так и сидит; а поезд мчится, и за окнами вагона мелькают не железнодорожные станции, расположенные в направлении от Ричмонда до Ватерлоо, а вехи в развитии английской литературы, в которой миссис Браун пребудет вечно, ибо миссис Браун – это человеческая природа, и меняется она лишь наружно, а если кто-то и впрыгивает в вагон, где она сидит, и сходит через какое-то время, так это романисты, она же не двигается с места. Вот только почему-то писатели-эдвардианцы в ее сторону не смотрят[312].

Как викторианские критики, Вирджиния Вулф представляет себе союз персонажа и женственности, объединяющий время в постоянно меняющейся вечности. Как образ постоянства, движущийся сквозь время и пространство, непрерывно меняясь, но только «внешне», поезд – прекрасный аналог шекспировской пьесы, которая оставляет своего героя в неприкосновенности, меняясь сквозь столетия исполнений. Подобно Шекспиру, поезд, везущий миссис Браун, – наследник веков. Последнее пророческое предупреждение, которое Вулф дает романистам, увековечивает подвижность прошлого в пику фальшивой современности:

Ведь только вы можете возвысить голос в защиту ее неограниченных возможностей и бесконечно разнообразных проявлений. Ее вездесущности. Свободы. Свободы перевоплощаться. Свободы говорить, что думает. Свободы вести себя, как хочет. Ведь это самое интересное – что и как она говорит, что делает, как смотрит, как морщит нос, как молчит! И знаете почему? Это наша душа, ею мы живы, это и есть сама жизнь[313].

Эссе Вулф, которое на первый взгляд может показаться иконоборческим, – самое красноречивое и полное утверждение викторианской ассоциации мифологического персонажа с женственностью. Первая, самая сознательная литературная феминистка современного поколения пишет революционное эссе во имя сохранения сущности викторианской веры. За внешним традиционализмом бирбомовского «Савонаролы Брауна» скрывается истинное наслаждение разрушением прошлого, за внешней непочтительностью «М-ра Беннетта и миссис Браун» Вулф