Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

оказались способны творить так виртуозно и оригинально, подарив здешним церквям богатое скульптурное и живописное убранство. Откуда они взялись и как нашли себе дело – эти бродячие мастера, которые шагали много миль от одного золотого города к другому, чтобы дружными усилиями воздвигать сияющие монументы благочестия над рваческой каторгой золотоискательства, – вероятно, навсегда останется тайной. Только одна фигура объемно выделяется из их рядов – скульптор этого творческого кружка, Антониу Франсишку Лишбоа, известный как Алейжадинью, «маленький калека».

Этот Алейжадинью – первый по-настоящему бразильский мастер. Он метис, сын португальского плотника и чернокожей рабыни, и уже поэтому типичный бразилец. Он появляется на свет в Ору-Прету в 1730 году, в эпоху, когда тут и города-то толком не было: ни настоящих домов, ни каменных церквей, ни дворцов, – а была только сутолока нахлынувших золотоискателей. Он растет без учителей, без наставников и без элементарного образования. Когда окружающие видят этого дикого маленького мулата, в глаза им сразу бросается его поистине демоническая уродливость – она в каком-то смысле роднит его с Микеланджело, чьего имени он, вероятно, никогда не слышал и чьих произведений не видел. Толстые вывороченные негритянские губы, большие уши, воспаленные, злобно сверкающие глаза, беззубый перекошенный рот, искривленное тело – всё это с ранних лет производило такое отталкивающее впечатление, что, как пишут историки, люди содрогались, случайно столкнувшись с ним на улице. В придачу ко всему в сорок шесть лет он подхватывает страшную болезнь, которая его обезображивает: сначала он лишается пальцев ног, потом – пальцев рук. Но никакие увечья не мешают работать человеку, так жестоко отмеченному природой. Каждое утро двое рабов-негров относят этого черного Лазаря в мастерскую или в церковь, где поддерживают его, чтобы он мог стоять на искалеченных ногах, и привязывают к беспалым рукам резец или кисть, чтобы он мог творить; когда опускается ночь, его возвращают домой на носилках. Алейжадинью знает, какой ужас наводит на людей; он сам не хочет никого видеть и не желает, чтобы видели его. Ему нужно лишь одно: работа, так как она помогает ему забыть о своей мрачной невыносимой судьбе; только ради работы он живет – и доживает ради нее и благодаря ей до восьмидесяти четырех лет.

Потрясающая трагедия художника, в угрюмой душе которого, возможно, таился настоящий гений и которому злонамеренная судьба отказала в раскрытии его наивысших, подлинных способностей. Возможно, в этом увечном мулате действительно жил скульптор, чьи произведения могли бы поразить весь мир. Но, запертый в далекой горной деревушке посреди тропической глухомани, без учителей, наставников, помощников, знаний и без малейшего представления о великих образцах, этот несчастный бастард может лишь медленными, неверными шагами приближаться к действительно значимым достижениям. Одинокий, как Робинзон на острове, окруженный тотальным невежеством поселка золотоискателей, Лишбоа ни разу не видел греческую статую, никогда не создавал копию Донателло или кого-нибудь из его современников. Он не ощущал гладкость белого мрамора, не знал поддержки литейщика; не было рядом единомышленника, который обучал бы его законам искусства и передаваемым из поколения в поколение секретам мастерства. В то время как другие обретают опору в похвале и совершенствуются в честолюбивом соперничестве, он находится один-одинешенек в убийственной изоляции и вынужден придумывать, искать, изобретать то, что другим дано в давно готовой и отточенной форме. Но ненависть к людям и отвращение к собственному безобразному облику заставляют его с головой уходить в работу и с мучительной медлительностью приближаться к самому себе. Долгое время его декоративные скульптуры выглядят лишь филигранными поделками искусного ремесленника, но в жестах и позах повторяют пустые барочные схемы; только к семидесяти, восьмидесяти годам он наконец вырабатывает собственный стиль. Двенадцать больших статуй из pedra de sabão[121] – удивительного мягкого, но стойкого к воздействию времени мыльного камня, – которые украшают парадную лестницу церкви в Конгоньясе, несмотря на все технические ошибки и неловкости, обладают силой и энергией. Гениально вписанные в общий ансамбль, они стоят как живые, будто пойманные в движении (в то время как гипсовые репродукции в Рио-де-Жанейро кажутся застывшими); в их властных, экстатических жестах видна неприрученная душа. Труд и мука мрачной, калечной жизни в них преобразованы в художественное произведение – или, по крайней мере, в художественное впечатление.

Другим, зачастую безымянным, создателям местных церквей также приходилось преодолевать огромные трудности. У них не было ни каменных блоков, чтобы придать зданиям внушительность, ни мрамора, ни инструментов для его обработки; но было золото, причем в избытке. Деревянные балюстрады, рамы и резьба вспыхивали драгоценной позолотой, благодаря которой так лучисто мерцают здешние алтари. Можно представить, какая гордость брала первых поселенцев – сами-то они жили в убогих лачугах, где хорошо если была кровать, и не имели ничего, кроме одежды, кинжала и лопаты, – когда эти белые церкви во всем великолепии росписей и скульптур привнесли в их дикий и разнузданный быт ощущение неземной красоты. Рабы-негры тоже не остались в стороне. Они захотели свои церкви, в которых святые были бы чернокожими, как они сами, и собрали скудные сбережения, чтобы сотворить и себе подобное роскошество. Так на другом конце Ору-Прето возникла церковь Санта-Ифигения, основанная Чико Реи – черным рабом, который в Африке был вождем племени, а в Бразилии добыл столько золота, что выкупил из рабства и себя, и соплеменников. Этот венец из церквей по сей день сияет среди пустынных гор и забытых городов – прекрасное зрелище, настоящая услада для глаз. То, что в нескончаемой работе намыла река, то, что отдали из своих толком не разведанных сокровищниц мрачные горы, преобразилось в самую благородную, самую долговечную на нашей Земле ценность: в красоту. И города, и их жители давно уже исчезли из вновь опустевших долин, но церкви остались – как стражи и свидетели былого величия. Ору-Прету, в своем угрюмом упадке напоминающий Толедо, и Конгоньяс, расположенный в более уютном месте и осененный ласковыми пальмами – бразильское подобие Орвието или Ассизи, – бросили вызов времени, сохранив верность прошлому. Совершенно правильно, что Бразилия решила оставить это драгоценное наследие нетронутым как национальный памятник, тем более что Ору-Прето занял место в истории и стал объектом паломничества благодаря заговору Inconfidência Mineira. Увидеть эти города – значит получить совершенно особый опыт, а не просто потешить взгляд и душу. В их поистине непостижимом существовании удивительным образом ощущается многогранная магия этого желтого металла, который возводит в глуши города и пробуждает в душах самых свирепых разбойников жажду прекрасного, который всегда бередит как хорошие, так и дурные инстинкты, и – сам холодный и тяжелый –