Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

решения не отступал никогда, жестко настаивая на своем. Работать с ним было нелегко, но всегда была уверенность в том, что назавтра он не скажет: “Я ничего подобного вам не поручал”».

В работе и в жизни Абакумов не любил сложных маневров, шел напролом. С подчиненными был сух, официален, никакого панибратства — однако всегда готов помочь. Вспоминает П.И. Ивашутин — будущий генерал армии, начальник ГРУ, судя по биографии, человек, служивший совершенно другим политическим силам, от которого трудно бы ждать хороших слов о ненавистном хрущевцам министре.

В 1942 году Ивашутина неожиданно вызвали в Москву.

«Абакумов начал неторопливо расспрашивать о положении на нашем фронте, о работе особого отдела армии и мельком поинтересовался, большая ли у меня семья. “Не знаю, — ответил я, — мои близкие пропали при эвакуации”. Абакумов пообещал навести справки, а сутки спустя вызвал в кабинет, чтобы сообщить, что моя семья в Ташкенте. Я обрадовался, а он сухо, без лишних слов, дал мне 72 часа на устройство личных дел и посоветовал не рассусоливать — на центральном аэродроме приготовлен самолет».

Эта история — самая известная, однако далеко не единственная. Вот еще одна, которую рассказал историку Леониду Млечину Месяцев:

«В 1943 году у меня от воспаления легких умерла мама в городе Вольске. Я узнал через месяц и обратился к Абакумову, чтобы он дал мне отпуск четыре дня побывать на могиле. Он вызвал меня, дал мне десять дней и сам подписал командировочное удостоверение и сказал:

— Обратитесь в горотдел, там вам помогут.

Абакумов не обязан был проявлять такую заботу — звонить в горотдел безопасности, лично подписывать командировку, с которой я стрелой летел на всех поездах, кому ни покажешь, все берут под козырек… И когда я приехал в Вольский горотдел наркомата безопасности, мне помогли с продуктами».

А вот другие свидетельства.

Из беседы Н. Месяцева и Л. Млечина.

«— Какое впечатление производил Абакумов? — спросил я Месяцева.

— Он мужик был статный, красивый, военная форма ему шла. Разговор всегда носил спокойный, деловой характер. Он не заставлял стоять навытяжку и предлагал сесть…»

Впрочем, это был общий стиль сталинских наркомов — как правило (хотя и не все), с подчиненными они обращались вежливо, зато с начальниками следующего после них уровня не церемонились.

«— Если к младшим чинам он относился с заботой, по-отечески, то высших он держал в кулаке. Я видел, как начальник следственной части Павловский дрожал, когда его Абакумов распекал, стоял весь белый, коленки тряслись! Думаю, что ж ты цепляешься так за должность?»

Впрочем, тем же самым грешили и Берия, и сам Сталин.

То, что по жизни Абакумов был грубым и деспотичным, говорится часто, однако почему-то все конкретные воспоминания похожи на рассказ Месяцева. Впрочем, стоп! Одно есть! Когда команда «Динамо» проиграла важный матч, министр собрал команду в своем кабинете, и уж тут ненормативной лексики хватало: «Играть надо, а не, мать-перемать, книжки художественные читать! Я ждал от вас только победы! Продуть этой военной конюшне!»

Ужас! И что мужики находят в этом футболе?

Еще штрихи к портрету Абакумова. Он любил хорошо сшитую, красивую одежду — а вот наград в повседневной жизни не носил. Любил шашлыки из «Арагви», за которыми специально посылал. Старался по возможности не пользоваться автомашинами — ходил пешком. Была у него одна любимая забава — встретив старуху-нищенку, дать ей сто рублей. Говорят, ему нравилось, как они кланялись и благодарили. А может, и не забава это была, и мелкое тщеславие тут ни при чем… Еще штрих: у него не было сберегательной книжки. Даже женившись, он тратил всю зарплату, ничего не оставляя про запас.

То, что Абакумов был мастером спорта по самбо, известно. Менее известно, что библиотека у него дома насчитывала полторы тысячи томов. А кто-то из ветеранов КГБ рассказал, что министр завел для ведомства оркестр и часто заказывал ему классическую музыку.

И напоследок совершенно трогательное воспоминание — надо же и читательниц побаловать! Сын известной киноактрисы Ладыниной вспоминал, что незадолго до войны Абакумов был влюблен в его мать, жену режиссера Пырьева. Влюбленность эта выражалась весьма своеобразно: время от времени он приглашал Ладынину покататься на автомобиле по Москве, а сам сидел рядом и держал ее за руку. Когда началась война, Абакумов помог ей уехать из Москвы. В день отъезда пришел на вокзал, стоял в отдалении, смотрел — и даже не подошел попрощаться.

В сталинской команде Абакумов выделялся, как единорог в конском табуне — хотя серых личностей вокруг вождя не водилось, каждый был звездой. Кстати, интересно: а почему военная контрразведка вдруг получила собственное имя? Всю дорогу, начиная с 1918 года, это были либо «особые отделы», либо «третьи отделы», и вдруг — СМЕРШ. Не связано ли это с личностью молодого командира новой структуры и отношением к нему Сталина?

В общем, персонаж — хоть романы пиши, хоть фильмы снимай…

В мае 1946 года Абакумов был назначен министром госбезопасности СССР и работал на этом посту до июля 1951 года. А потом произошло нечто…

Атака на министра

Служебные злоупотребления можно вменить в вину всем, и чем выше пост, тем очевиднее провинности. Другое дело, что это повод, а причина одна — политика.

Вера Камша. Синий взгляд смерти

Итак, портрет мы нарисовали. Отличный руководитель, крутой профессионал, создавший (пусть и на пару со Сталиным) легендарную контрразведку СМЕРШ. Команда Берии из органов ушла вслед за своим шефом, команда Абакумова пришла, все нормально.

Так что же произошло?

Согласно официальной версии, началось все с того же покойного доктора Этингера. Напомним фабулу. За доктором, по причине его антисоветских высказываний, на всякий случай установили слежку. Следили за ним контрразведчики, они же его потом и арестовали. По-видимому, никаких подозрительных по шпионажу контактов за Этингером не водилось, так что дело передали в следчасть по ОВД.

Про подполковника Рюмина и его желание заработать орден мы уже писали. После смерти Этингера над следователем сгустились тучи. По делу началась прокурорская проверка, выяснилось, что Рюмин не принимал во внимание предупреждений тюремного врача о слабом здоровье подследственного. Более того, оказалось, что большинство показаний Этингера не оформлены протоколами, то есть с точки зрения закона не существуют. Вообще-то была в МГБ такая практика — писать протоколы, только если есть что сообщить, на основе заметок следователя. Этингер был, как говорили, «трудным» заключенным, дело вязкое, так что понять следователя можно было. Но где подписанные признания в убийстве Щербакова, о которых так радостно твердил Рюмин? Где