Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

Вопрос: Что стоят Ваши 15 столовых и чайных сервизов?

Ответ: На даче стоит один сервиз, дома 2 или 3 сервиза, все они уже старые, побитые. Никакой хрустальной посуды у меня нет, кроме недавно купленных 15 хрустальных фужеров…

…

Вопрос: У вас обнаружены 24 штуки ручных и карманных часов. Зачем они Вам в таком большом количестве?

Ответ: Часы дешевые. Ценные часы я купил сам.

Вопрос: Но вообще-то, зачем Вам 24 штуки?

Ответ: Я их отдавал, я сдать хотел…»[82]

А товарищу Мокичеву и крыть нечем — экспертизы-то нет! Ничего не скажешь, высочайший уровень профессионализма!

Но дело не в этом. Сам допрос сомнительный. Он очень большой, просто гигантский, не припомню, чтобы мне попадалось что-то подобное. Когда ты сидишь пару недель по вечерам за бутылкой пива, такое наваять можно, но в реальности… В сборнике есть и другие протоколы, так вот: двухчасовая беседа следователя с арестованным умещается в две-три страницы книжного текста, а здесь 55 (!) страниц, и все это за семь часов?!

Далее: Абакумов почему-то изменяет своей привычке говорить очень четкими рублеными фразами, становится менее внятен и более многословен. А главное, там между текста ненавязчиво так затесались сомнительные фразочки.

«Леонову было поручено подготовить протоколы допросов для направления в инстанции…» Я специально спрашивала старых чекистов лет двадцать назад — тогда они еще оставались. Они не припоминают, чтобы при Сталине употреблялось слово «инстанция». Да и вообще: либо «инстанция», либо «ЦК» — а почему вдруг то так, то эдак?

«Мы можем и бить арестованных…» «Меня в ЦК вызывали. Я имел очень серьезный трехдневный разговор о том, что мы допрашиваем слабо и что надо даже применять меры физического воздействия к шпионам…»

Комментарии требуются?

Впрочем, в этот раз фальсификаторы проявили даже некоторую фантазию. Протокол допроса Абакумовым не подписан, зато присутствует объяснение, почему он отказался это сделать — мол, при допросе присутствовала какая-то комиссия (интересно, какая?) и это мешало ему сосредоточиться (ага-ага!)

А еще перед этим супердопросом он пожелал сделать заявление — и сделал.

По ходу возни с фальшивками я выделила несколько авторов с характерным стилем. И вот перед нами один из них — патетический. Письма в таком духе мне приходилось читать за подписью Василия Сталина, Нины Берия и самого Берии «из подземелья», с образчиками этого слога мы встретимся и дальше. Пока что два предложения данной шикарной риторики — больше не надо, они дают полное представление о стиле.

«…В каком бы положении я ни находился, я был и остаюсь преданным человеком товарищу Сталину и очень привязан к нему. Я был счастлив тем, что на протяжении десяти лет непосредственно от товарища Сталина получал указания по работе, эти указания очень твердо и крепко проводил в жизнь…»[83]

Впрочем, стенограмма тоже не подписана. Интересно, почему — ведь Абакумов вроде бы сам пожелал сделать заявление и сам же его продиктовал? Не было под рукой специалиста по подделке подписей?

Анализа этих протоколов хватило бы на целую книгу, однако наша задача — не разбираться в деле бывшего министра ГБ. Мы выяснили, что единственное обвинение, имеющее отношение к Уголовному кодексу, — это злоупотребление казенным имуществом. Свободен от такого был разве что товарищ Сталин с его четырьмя френчами и старой шинелью. «Склады» в подсобках и на дачах имелись у очень многих руководителей — в основном для премирования и награждения подчиненных, но и для себя, любимых, тоже. Не говоря уже о том, что тащили для начальства и подчиненные. Причем первые далеко не всегда разбирались в подношениях «Привез? Ну, молодец, кинь в кладовку». Если сажать всех по строгости закона, получится «итальянка» на государственном уровне, поэтому сажали тех, «кого надо».

Еще письма из темницы

А я песню знаю, жалостную…

Из к/ф «Республика Шкид»

Есть в «деле Абакумова» и еще одна странность, которой я не нахожу объяснения. Это «жалостные» письма. Одно из них тиражируется достаточно широко, но есть и другие. Иной раз это письма, иной раз — коротенькие записочки на имя Маленкова и Берии.

Первая датирована еще 4 июля. Она очень короткая.

«Прошу Вас о помощи — поговорите со мной. Очень прошу».

Все тот же и. о. генпрокурора Мокичев 3 сентября передал записку Абакумова на имя Маленкова и Берии.

«Прошу Вас разрешить мне свидание с женой. Она больной человек, после крайне тяжелых родов. Ребенок был очень слабенький. Может быть, найдете возможность поговорить со мной. Очень переживаю, и здоровье мое стало хуже»[84].

Следующее письмо тем же людям датировано 27 сентября. Адресовано двоим, но обращается автор почему-то только к Маленкову. Номера на документе, естественно, нет — что за баловство, письма из тюрьмы входящими оформлять?

«Дорогой товарищ Маленков Г.М.

Прошло уже 2 мес. 15 дней. Нет больше сил терпеть такой произвол, который имеет место в расследовании… Вы прекрасно знаете, что я целиком и всей душой предан нашему дорогому товарищу Сталину И.В. Таким верным сыном нашей партии и останусь до конца своей жизни. Работал я на Ваших глазах и находясь на ответственном посту в органах МГБ отдавал все свои силы выполнению служебного долга. У меня нет и не может быть другой жизни, как и дальше по большевистски бороться за дело товарища Сталина И.В.

…Режим крайне тяжелый. Допросы очень нажимистые, острые и грубые. В результате этого я сильно ослаб, и здоровье мое значительно ухудшилось. Видеть жену все еще нет разрешения, и как живет мой дорогой сын, сведений от жены не имею.

Повторяю, что человек я честный, политически чистый и целиком преданный товарищу Сталину И.В.

Жду вашей помощи, дорогой товарищ Маленков Г.М.»[85].

Здесь все прекрасно, но больше всего меня умилило «Товарищ Сталин И.В.». Письма с изъявлениями преданности вождю очень любили тиражировать хрущевцы, но сам товарищ Сталин, получив такое от министра, отправил бы автора полечиться. Не в порядке карательной психиатрии, а сугубо по делу.

Что здесь не так? Да все не так! Не тот стиль, тон, не абакумовский характер, не абакумовская глупость. Надеяться разжалобить Маленкова и Берию слезливыми фразами? Несерьезно как-то, можно и обычным образом написать. Тогда зачем это все? И почему Абакумов не обращается к Сталину — это куда более логично, чем к Берии, с которым, как считается, он был в плохих отношениях.

Больше всего растиражирована еще одна «слезница», датируемая 18 апреля 1952 года:

«Дорогие