Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

и опыт работы, обобщал, курировал, консультировал и пр. «Дело врачей» он явно видел и читал, потому что рассказывает, каким именно образом оно лепилось. Но едва товарищ доходит до «дела Абакумова», как начинает крутить и вилять. Сам он, дескать, с бывшим министром не встречался — решили, что, поскольку они знакомы, этого делать не стоит. Что касается обвинений, тоже непонятно.

«Суть обвинения… состояла в том, что он-де дезинформировал Центральный комитет партии и правительство, скрывал от них крупные провалы в работе органов, в том числе в зарубежных странах. (И все? А как же финансовые злоупотребления, незаконные методы ведения следствия? — Е. П.) Сидел он в Бутырской тюрьме, в специально отведенном для него отсеке, исключающем какое-либо общение с внешним миром. Виновным он ни в чем себя не признавал. Всячески добивался встречи с Берия или хотя бы передачи ему личного письма…»

А затем он пишет следующее:

«…Абакумова и других лиц, проходящих по его делу, арестовали по признакам ст. 58-1б Уголовного кодекса РСФСР — измена Родине. Я не мог поверить в то, что Абакумов — изменник Родины… Не верю и сейчас, когда Абакумова уже нет в живых».

В 1934 году в понятие «измена Родине» входили «действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу». В 1960 году к ним добавились «бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти». Где, скажите мне, здесь хоть что-то похожее на «дезинформацию ЦК»? Равно как и мухлеж с протоколами, и даже визиты в государственный карман? Знать такие вещи Месяцев был обязан и, конечно же, знал — но об этих явных натяжках ни слова, только о том, что «не верит». Перечисленное им максимум можно пристегнуть к статьям о злоупотреблении служебным положением или халатности, не более того.

Туман несколько рассеивается и одновременно еще более сгущается, стоит заглянуть в протоколы допросов, подписанные Зайчиковым[88]. Знаете, о чем «варяг-комсомолец» 3 и 6 февраля допрашивал Абакумова? О заявлении Тимашук и смерти Жданова. Эти обвинения, при очень большом желании, можно подвести под статью 58-1б — но ведь это «дело врачей»! Которое Месяцев, как он утверждает, самолично признал фальсифицированным[89].

Самый простой вариант объяснения — то, что заключение Месяцева по «делу врачей» на самом деле было положительным. После всех скандалов, связанных с этой историей, в таком не признаешься и спустя пятьдесят лет. Тогда все понятно в этом моменте, хотя нисколько не объясняет остального. Например, того, что Берия три месяца держал Месяцева в резерве МВД, не отпуская на волю. Ему специалисты, неспособные после четырех лет работы в органах отличить липу, не нужны.

А вот если заключение и вправду было отрицательным, все куда более интересно. Прокручивая разные ситуации, я нашла только одну, по поводу которой автор мемуаров стал бы молчать и спустя пятьдесят лет. Обнаружив липу, он пришел к Игнатьеву (или же, может быть, даже к самому Маленкову) и получил примерно следующий ответ: мы, мол, сами это знаем, но нахождение Абакумова в тюрьме — вопрос политический. Он должен там остаться, а почему — о том вам знать не надо.

Кстати, смысл проверки существовал лишь в одном случае: если «комсомольцы» докладывали не только Игнатьеву, но и Маленкову (последнему, возможно, устно и негласно). Почему автор об этом не пишет? Ну, во-первых, он находится под той самой подпиской о неразглашении, а во-вторых, смысл мемуаров — показать автора красивым, а не взорвать представление о советском прошлом. Однако то, что Абакумов невиновен ни в чем, кроме приписок, он дает понять совершенно четко.

Интересно и то, что Абакумов добивался встречи не с Маленковым, как писалось в «слезницах», а именно с Берией, с которым у него, по версии хрущевцев, были плохие отношения. Рассчитывать на помощь врага — как минимум, странно. Почему он не мог написать ему обычным порядком — тоже вопрос…

Кстати, бывший министр вовсе не выглядел изможденным и больным.

«…И это объяснимо: по собственному, избранному им меню он ел все что душе угодно — от черной икры до венских шницелей; ежедневные прогулки и нормальный сон способствовали его хорошему самочувствию…

Когда Абакумов впервые увидел Зайчикова, то, оглядев его, сказал: “Вы в органах новый человек, судя по вашей экипировке, ездите по заграницам, на лацкане пиджака след от депутатского значка. В следствии по моему делу наступает, наверное, новый этап. Ведь до вас меня допрашивали мои бывшие подчиненные”.

Допросы Зайчиковым Абакумова шли почти ежедневно. Но Абакумов виновным себя в измене Родине не признавал. Нужны были доказательства, на которые можно было бы опереться в ходе следствия».

Получается, что за полтора года следствие не продвинулось вообще ни на шаг? В «деле врачей» доказательства были — хоть и фальсифицированные, высосанные из пальца, но они имели место быть. А в «деле Абакумова»?

Самое во всем этом интересное, как и самое странное — это встреча «комсомольца» со Сталиным. Месяцев приводит ее в пересказе Зайчикова — сам он в это время находился со студенческой делегацией в Англии. Выглядела она крайне любопытно. Зайчикова, вместе с Игнатьевым и Гоглидзе, вызвали на «ближнюю» дачу. (Колобанова не вызывали — неужели «дело врачей» совсем не интересовало вождя? Который, по официальной версии, его инициировал и относился более чем пристрастно.)

«Сталин, как рассказывал Зайчиков, принял их в большой комнате на первом этаже. Он был одет в потертый на животе и локтях мундир генералиссимуса (наверное, все-таки маршальский. — Е. П.), брюки были заправлены в подшитые и подпаленные в нескольких местах валенки. Это не был Вождь, запечатленный в миллионах экземпляров фотографий, картин, репродукций с них, бюстов, небольших и впечатляющих своими размерами монументов, это был, по первому впечатлению, говорил Василий Никифорович, старый человек, чем-то очень озабоченный, с немного сгорбленной фигурой, с опущенными плечами. Он встретил их так, как будто они ушли от него вчера и, поздоровавшись, предложил сесть, указав рукой на стулья, стоявшие слева от его кресла. Игнатьев, Гоглидзе и Зайчиков подождали, пока сядет Сталин, и тоже сели. Сталин, не обращаясь ни к кому из них персонально, спросил:

— Как ведет себя Абакумов?

Игнатьев:

— По-прежнему ничего существенного не показывает.

Сталин:

— Что намереваетесь предпринять?

Игнатьев:

— Товарищ Зайчиков предлагает заняться сбором доказательств, посредством