Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

отправлять письма и обращения руководству партии и государства без согласования с Литкенсом, который часто противодействовал наркому. И хотя в целом дела в наркомате постепенно налаживались с организационной точки зрения, отношения двух руководителей все накалялись. А пик конфликта двух руководителей начался, казалось бы, с незначительной телефонограммы Луначарского в административный аппарат Наркомпроса сотруднику Невельсону: «Предлагаю немедленно установить паек для сотрудницы моего секретариата тов. Кашкиной с июня месяца. Распоряжение мое прошу считать категорическим и исполнить тотчас же». На обороте этого сообщения было написано Е.А. Литкенсом с заверением секретарем наркома А. Флаксерманом: «Сообщить А.В. Луначарскому, что это распоряжение, как безусловно нарушающее основное положение, утвержденное ЦК РКП о порядке прохождения распоряжений по НКП, не должно быть исполнено. Е. Литкенс»[286]. На сопроводительной записке к этим документам Ленин написал: «В архив… конфл<икт> Лунач<арского> с Литк<енсом>. IX 1921»[287].

Луначарский не выдержал такого выпада Литкенса и 7 сентября 1921 г. попросил о своей отставке в письме к Ленину с копиями Молотову, Литкенсу и Покровскому. Это письмо красноречиво показывает, в какой ситуации оказался нарком и что «посягательство на его честь» не могло не вылиться в прошение об отставке. Процитируем это важное письмо:

«По соглашению между мною и т. Литкенсом Центральным Комитетом была дана нам к руководству мною же фактически составленная конституция, согласно которой распоряжения по Организационному центру, а также всякого рода обращения в Совнарком должны проводиться не иначе, как с ведома зам. наркома, во избежание всяких недоразумений между нами. Я полагаю, однако, что это отнюдь не значит, что распоряжения мои для зам. наркома не были бы обязательными, в том случае, когда они были даны… Если даже в таком ничтожном деле, как приурочение пайка одной из непосредственно обслуживающих меня сотрудниц, я могу натолкнуться на такого рода обстоятельство, проходящее потом по всем канцеляриям, как это видно из прилагаемого листка за подписью секретаря общей канцелярии, то вместо порядка у нас получается полное нарушение всякой дисциплины.

Ввиду этого я прошу Центральный Комитет партии, независимо от того, было ли правильно послать мое распоряжение непосредственно Литкенсу или Невельсону, разъяснить тов. Литкенсу, что распоряжения мои для него обязательны и могут подлежать лишь обжалованию в том порядке, в котором конституция допускает обжалование на действия наркома за всяким членом коллегии. Инцидент сам по себе ничтожный, но ставящий меня в столь ложное положение, что без удовлетворительного разъяснения его Центральным Комитетом я полагаю мою совместную работу с Евграфом Александровичем Литкенсом невозможной… Очень прошу прочитать прилагаемые документы и обратить внимание на тон т. Литкенса»[288].

В тот же день, 7 сентября, свои разъяснения в ЦК направил Литкенс, который признал, что за последнее время «возобновились случаи непосредственных «категоричных» приказаний» Луначарского, «нарушающих правила разграничения функций», и пошел «ва-банк», заявив, что если ЦК пойдет навстречу наркому, то это вызовет «немедленную просьбу с моей стороны о моем освобождении». Два заявления об отставке двух оппонентов… И Ленин встал на защиту Литкенса! 7 сентября он знакомится с письмом Луначарского, пишет на нем: «Конфликт Луначарского с Литкенсом» – и в телефонограмме Молотову для членов Политбюро отмечает: «По поводу присланного мне заявления Луначарского, я нахожу, что он безусловно неправ. Административные и организационные дела (а в том числе безусловно и пайки) не могут вершиться им без Литкенса, и распоряжения Луначарского не могут быть признаны обязательными для Литкенса. Если на этот счет нет согласия членов ЦК, то я прошу поставить вопрос на следующей неделе в Политбюро в моем присутствии». В итоге 8 сентября предложение Ленина было проголосовано опросом членов Политбюро, которое постановило считать необязательным для Литкенса распоряжения Луначарского по административно-организационным вопросам. Весьма показательно, что против этого решения высказался только Сталин, который и до этого возражал против вопиющего ограничения прав наркома просвещения[289]. Видимо, здесь сказались не только ровные и деловые отношения Сталина и Луначарского, но и понимание будущим генсеком, что за атакой на наркома просматривается тень Троцкого – «вечного» оппонента Сталина.

То, что произошло, стало «жестоким», беспрецедентным по своему характеру ударом по самолюбию и авторитету Луначарского, особенно с учетом того, что он был нанесен в том числе самим Лениным. Нарком попытался в письме к нему от 11 сентября, через три дня после решения Политбюро, оправдаться и еще раз поставил вопрос о своей отставке. И в этом письме он не только признал, что происходит «развал Наркомпроса» при участии Литкенса, но и попытался протестовать против сложившегося у Ленина мнения о «расточительности» и «слабости характера» наркома: «Я давно уже хотел более или менее обстоятельно поговорить с Вами или представить Вам обстоятельный доклад о совершенно катастрофическом положении, в котором находится Наркомпрос. Но в данный момент я от этого воздерживаюсь, потому что знаю Ваше нынешнее недовольство моей «расточительностью» и моей «слабостью характера» и, представьте себе, даже не хочу нисколько оспаривать те пустяки, которые Вам наговорили, и тот неправильный взгляд на эту часть политики Наркомпроса, который у Вас установился…

М.Н. Покровский и тов. Сталин, два единственных лица, которым я, кроме официальной бумажки в ЦК партии, показывал ответ тов. Литкенса на одно мое распоряжение, оба пришли в негодование и оба одинаково оценили это как большую наглость. Но так как ЦК оценивает это иначе и обратил внимание совсем не на то, на что надо было обратить внимание, то, действительно, дальнейшее разбирательство в этом отношении было бы склокой, и поэтому я его прекращаю». Особо отметим здесь сам факт обращения Луначарского за поддержкой к своему заместителю Покровскому и лишь к одному из членов Политбюро, а именно к Сталину, в котором нарком видел человека, с которым можно делиться сокровенным.

Далее в письме к Ленину, говоря об использовании его, по оценке вождя пролетариата, «недюжинных сил», Луначарский предложил фактически очень реальный план его работы под эгидой ВЦИКа: «В Наркомпросе я сейчас совершенно не нужен. Очень желательно, конечно, проводить в нашем Наркомате чистую линию, но при чистой линии тов. Литкенса моя роль становится довольно смешной, а для Наркомпроса в высшей степени бесполезной. Времени у меня Наркомпрос отнимает огромное количество. К тому же предстоит целый ряд съездов, на которых мне придется выступать с программными речами, защищая не мою программу и отвечая не за свои промахи… Ввиду этого я просил бы Вас, Владимир Ильич, взвесить такой план: освободите меня от Наркомпроса, который уже имеет своего руководителя, и используйте мои силы следующим образом: зачислите меня в Президиум ВЦИК, там людей недостаточно, и я буду полезен, прежде всего, как всякий другой член его, но,