Нектарий Сорокин. Стажёр - Алёна Моденская

он точно разглядел её великолепный бюст и, по возможности, забыл собственное имя. — Ведь это вы сегодня принесли тот прекрасный подарок. Скажите мне по большому секрету, кто его отправил? Клянусь, я никому не передам.

Тут она улыбнулась и взмахнула ресницами. Ника будто на спину опрокинуло. Молчать, боже, только молчать. Иначе он сейчас вывалит ей весь план по обыску в кабинете Цианотии.

Гузмания определённо знала о состоянии Ника и пользовалась этим знанием. Хорошо, что и Ник это тоже понимал. Значит, не совсем его повело.

— Будьте же со мной откровенным, — томно прошептала Гузмания, пытаясь накрыть ладонь Ника своей.

— Честность — она как голая лампочка с кристаллом внутри. Светит ярко, но смотреть больно, — прохрипел Ник, убирая руку. Где и от кого он слышал эту фразу, вспомнить уже не мог.

Гузмания дёрнула бровью. Похоже, такой ответ не вписывался в её план. Она хотела кокетства, намёков, глупой влюблённости, а получила посыльного-философа с дрожащей от смущения челюстью.

— Я не могу сказать, — выдохнул Ник, отводя наконец взгляд. Хотелось превратиться в тень или слиться с обоями.

— Ну же, я никому не открою этот секрет, обещаю, — повторила Гузмания и томно рассмеялась.

Похоже, такой смех был частью её оружия, но сейчас он прозвучал так, будто она сама не знала, куда его деть. Тогда она наклонилась ещё чуть ближе, и Ника окатило волной аромата её духов — сладких, густых, как варенье из летних ягод.

Внутри выла сирена, призывающая сказать ей всё, что она хотела. И отдать всё, что попросит. А другая сирена напоминала про Люта, тётушку, кристаллы Юлии и хомяка в кармане. Точно. Лап. Он поможет.

Ник засунул руку в карман и Лап то ли догадался, о чём его мысленно умоляли, то ли был возмущён вторжением, но он сделал ровно то, что было необходимо — больно укусил Ника за палец. С глаз будто пелена спала.

Снова Ник был стажёром Ордена под прикрытием, а не увальнем с непомерными глупыми желаниями.

— Мне надо идти, желаю здравствовать, — буркнул Ник и снова вовремя вспомнил про Лапа. Хомяк бы точно посоветовал вести себя поглупее, так что Ник ещё и напихал полные карманы пряников, допил чай, прихлюпывая, а потом ещё и громко икнул.

Вытер рукой рот, поискал глазами салфетку, нашёл, но предпочёл помять пальцами скатерть. Снова икнул, кивнул Гузмании и вразвалочку потопал к выходу, стараясь не смотреть на прекрасных барышень, ведущих свою изящную охоту.

Только оказавшись на улице, в саду и втянув запах вечерней Ярмарки и близкой летней реки, Ник немного расслабился. Теперь он чувствовал себя так, будто чудом сумел увернуться от мощной кареты графа Лебедянского в узком переулке.

Хотелось нырнуть в реку и проплыть по ней до самой набережной Нижнего города. Или хотя бы принять контрастный душ с ароматной пеной. Однако нужно было найти тётушку и направиться в усадьбу, чтобы обсудить сведения, которые удалось добыть. Увы, добыть удалось примерно ничего. И на это тётушка разрешила потратить драгоценную бутыль с джинном. Ну, хоть барышень в «Доме речных лилий» развлекли, им теперь будет что вспомнить и подругам рассказать.

Ник добежал до закрытого проулка, где они условились встретиться с тётушкой. Карета стояла на месте, а вот её владелицы пока видно не было. Ник вытащил Лапа, жующего глазированный пряник, и стал просто прогуливаться на несколько шагов туда-сюда вдоль глухой стены.

Интересно, сегодняшнее состояние Ника, когда он чуть не влюбился в Гузманию — это сильно похоже на действие зелья для уверенности с дамами? Или от него всё-таки не ощущаешь себя настолько глупо?

До чего же опасны такие зелья. Даже барышни из Дома речных лилий от них кажутся не просто привлекательными мадемуазелями, каждая приобретает значимость. Ради неё можно было и деньги отдать, и какой угодно поступок совершить. Правильно, что такие зелья строго запрещены.

Ник вспомнил про купца Малышева, отдавшего Богу душу как раз из-за подобного отвара. Хотя там же ещё яд был. И ведь если бы не этот случай, он вообще мог бы жениться на своей горничной. И она стала бы хозяйкой большого богатого дома. Наверное, ещё и сестру купца держала бы в чёрном теле.

Да уж, Лап определённо прав — надо быть очень осторожным, особенно с мадемуазелями.

Глава 26. Рано или поздно

Тётушка подошла, смерила Ника строгим взглядом, который будто в лужу мог превратить, и коротко приказала:

— Садись в карету.

Приказу этой дамы Ник противиться никогда бы не осмелился, теперь тоже послушно залез в карету и уныло выдохнул. Похвастаться-то было совершенно нечем. Наверное, чтобы немного разрядить обстановку, Лап вдруг выдал:

— Матрона Ильинична, вы сегодня прекрасны, как никогда!

— Юноша, женская красота — это ловушка, — бросила на него косой взгляд тётушка, устраиваясь в салоне. — Порой она заводит в такие места, откуда не возвращаются.

Лап продолжал угощаться пряниками, которыми набил карманы Ник, и время от времени смотрел на тётушку то виновато, то чуть ли не с обожанием. Впрочем, этот его взгляд трудно отличить от «я же такой миленький, можно мне ещё орешков в шоколаде».

Хотя в чертах тётушки, и вправду, проступала глубокая, почти трагическая красота, как у героинь старых романов, обречённых на вечное ожидание.

Нижний Новгород понемногу погружался в ультрамариновый июньский вечер, разбавленный ярко-розовыми перьями в небе. Кругом загорались фонари с кристаллами, улицы пустели, и по затихающему городу разносился аромат цветущих летних садов.

— Я вспомнил, — вдруг произнёс Лап, глядя вперёд. Даже лапки с пряником опустил.

— Что ты вспомнил? — после небольшой паузы спросила тётушка.

— Когда я был человеком и учился в Петербурге, — медленно, непривычно глубоким голосом произнёс хомяк, — то состоял в одном подпольном алхимическом кружке. И был у нас один парень, который всё хотел создать непроницаемую капсулу для безопасного погружения в Эфир. У него были богатые родители, так что денег на свои опыты он мог не жалеть. Накупил защитных и подавляющих кристаллов и даже целую лабораторию собрал, и прямо над Эфирной трещиной, чтобы их переплавлять и изготовить что-то вроде скафандра. А потом он пропал.

Лап замолчал, неподвижно глядя вперёд, на дорогу, исчезающую под каретой.

— Как это — пропал? — медленно проговорил Ник, догадываясь, куда клонил Лап.

— А так, — произнёс хомяк,