Между Навью и Явью - Евгения Владимировна Потапова

— Не знаю, не видела, но всё может быть. Пока я никого такого не встречала.

Юра как мог, так ускорил шаг.

— Тебе не следует завтра за руль садиться, — сказала ему Люба. — А то швы могут разойтись.

— В городе зашью снова, - отмахнулся Юра.

— А если сознание от боли потеряешь и улетишь в кювет?

— Мне надо как-то до дома добраться.

— Завтра выходной, пару дней у нас поживешь, а там видно будет.

Они вошли в дом. За столом сидела баба Надя и вытирала лицо платком.

— Что-то я умаялась сегодня, Любаша, — сказала она.

— Я подою корову, — сказал Люба.

— У вас еще корова есть? — удивился Юра.

— Идем, покажу, — усмехнулась она.

— Пожалуй, я пока воздержусь, — ответил он с опаской.

Люба набрала воды в ведро.

— Баба Надя, как там Леший?

— Нормально, устроили его с бабкой в избу поближе к лесу. Завтра собрался за своей машиной идти. А у вас что приключилось? Смотрю, подштанники впору пришлись, - ответила бабушка.

— Стул под Юрой развалился, и обломок воткнулся в ногу.

— Ох, кошмар какой. Говорила я еще тогда Наташе, что нужно от начальства требовать новую мебель и ремонт, а она всё отмахивалась. Да и знаешь, когда человек находится при смерти или в тяжелой болезни, то все вещи рядом с ним начинают резко ветшать, словно он вытягивает всё на себя, продлевая таким образом себе жизнь. А может, уходит человек, и уходят с ним всё то материальное, к которому он был привязан. Хотя, если честно, наш ФАП довольно старое строение, еще в нём земские доктора работали. При Советах, конечно, его отремонтировали, в порядок привели, но Советов уже сколько нет, уже всё обветшало и покрылось незнамо чем. Ладно, Любашка, ты иди корову дои, а мы тут с Юрой на стол будем накрывать, — сказала бабушка, вставая со своего места. — Я, может быть, еще какие штаны ему найду, а то цвет его исподнего навевает тоску и хандру.

— А мне наоборот нравится, веселенький цвет, как младенческие каки, — хихикнула Люба.

— Вот ты затейница, дуй в коровник, — махнула бабушка на неё платком.

Люба выскочила на улицу и побежала в сарайки. На любимом пенечке её уже ждала скотница Аглая. Она положила на колени мешочек семечек и посматривала на ворота.

— Ты чего сегодня так долго? Я уж тебя заждалась, — сердито сказала она вместо приветствия.

— И тебе долгих дней здравия, — ответила Люба.

— Ага, и вам не хворать.

— Я сегодня без гостинца.

— Я сама могу тебя угостить, — махнула женщина пухлой ручкой. — Семечек хошь?

— Нет, благодарю, и без них забот полный рот.

— Ужо слышала про заботы. Ну, рассказывай, что к чему, что за парниша, где он поранился и вообще, что в мире происходит, — потребовала Аглая.

Люба стала ей рассказывать про болотников, про Юру, про Яромила.

— Ого, в нашем полку, значит, прибыло, — покачала головой Аглая. — Давно новые домовые не появлялись.

— Яромил разве домовой?

— Ну, так-то его называют род, но потом он перейдет в статус домового. А ты думала, откуда мы беремся? Вот так и возникаем.

— Интересно. Значит, он не призрак?

— Нет, он же не злобное существо, он помогает, за домом следит, ухаживает за ним. Он хороший, а значит, это род, родитель, - пояснила Аглая.

— Ясно, — кивнула Люба.

— А паренька, конечно, жалко. Хотя пусть у нас поживет, не помешает.

— А болотники всегда такие прожорливые?

— Нет, только после спячки, и то, если поздно проснутся, то к людям и не лезут, там еды и так полно. А сейчас всё замерзло, нет ничего: ни травы, ни корешков, ни ягод, ни живности никакой. Вот они и лютуют. Так-то мозги у них есть, но вот после пробуждения они плохо соображают. Вот и тянут свои лапы ко всему, что двигается. Голодно им сейчас, и не понимают, что происходит.

— Но как-то он не выглядел непонимающим, — покачала головой Люба.

— Так они предупреждают о себе, помощи таким образом просят. Никому войны не хочется.

— Ясно, что ничего не ясно. Ладно, побежала я домой.

— Иди-иди, может, еще заженихаешься, — хмыкнула Аглая.

Люба остановилась с ведром молока, словно ее током обожгло.

— Что?! — Она повернулась к скотнице. — У меня муж недавно погиб, рана во всю грудь, у меня сердце разодрано на части. Я по ночам реву, когда никто не слышит. Я забыть его никак не могу. А вы мне всё кого-то сватаете. Не могу я так просто кого-то впустить в свою жизнь, в свою постель, не такой я человек, — с болью в голосе отчеканила она.

Аглая аж застыла на своем месте с мешочком семечек в руках.

— Ну чего ты, я же не хотела тебя обидеть, это в шутку было сказано, — виновато сказала скотница.

— Еще полгода не прошло, как он погиб. А я ведь его любила всей душой, всем сердцем.

У Любы по щекам потекли слезы.

— Ну не реви, хочешь, я тебе семечек дам, а хочешь, золотой? — спросила Аглая, стараясь загладить вину.

— Не надо мне ничего, — шмыгнула носом Люба.

Она вытерла рукавом слезы и пошла в дом с гордо поднятой головой.

В избе было весело. Туда-сюда носилась Верочка, что-то лопоча на своем языке. На диване с голым торцом лежал Юра. Баба Надя натирала банки спиртом и раскладывала их на табуретке.

— Сейчас мы тебе банки поставим, и мигом все рассосется, — приговаривала она.

— Это что тут происходит? — удивленно и возмущенно спросила Люба. — Это что за инсталляция?

— Банки сейчас ему на филей поставлю, и всё рассосется.

— А что, не горчичник на рану? — поинтересовалась Люба. — У него шов не рассосется, а разойдется, и будет опять дырка в попе.

Баба Надя застыла с банкой в руке.

— Ой, точно, что-то я совсем сегодня закрутилась и вот уже к ночи чудить начала. Хорошо, что до горчичников не додумалась. У нас просто нет их в доме.

— Так и скажите, баба Надя, что хотели посмотреть на ранение.

— Ну, есть такое, — хихикнула бабушка. — Ладно,