СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

И добренцы бы привыкли к своему бесправию и к всесилию и бесконтрольному насилию начальства. А они не стали терпеть. Создали подпольные ячейки, отправили тайных гонцов, достучались до небес, то есть до Москвы.

Будьте как добренцы, не уходите в себя, где вас легче всего достать, где вам легче всего причинить страдания и обиды, делитесь не только радостями, но и бедами с соседями, искренне интересуйтесь, как у них обстоят дела, тяните руку помощи тем, кто в ней нуждается, даже если ваша рука слаба и маломощна. Рукопожатие удваивает и удесятеряет силу. Держимся вместе. Так победим!

Закралось ещё одно соображение: Востриковы, Кочетовы, Ивакины и другие аборигены и автохтоны, за редким исключением, ведь не били челом на воеводу. Как мне кажется, в этом конфликте был ещё и подводный слой противостояния коренных и приезжих. Фёдор Обернибесов сделал ставку на коренных добренцев и их не притеснял, справедливо полагая, что они могут объединить усилия и смести его с лица земли даже физически. А разрозненные приезжие, по Фёдорову разумению, не способны были решиться на противостояние. Однако новые жители объединились. Фёдор просчитался. Но что-то мне подсказывает, что добренцев и каликинцев, живущих здесь 4–5 поколений, он не трогал. Триста челобитчиков из девятисот – это треть. Кто-то побоялся бить челом. Но всё равно, получается, что большую часть добренских драгунов Фёдор старался не обижать. Фёдор Обернибесов был злодеем хитрым и осторожным. В те времена, чуть раньше и чуть позже находилось много охотников до скорого обогащения неправедным путём. Кому-то повезло больше Обернибесова. Возможно, на их пути просто других таких же решительных и дружных добренцев не оказалось.

В Бункере

Мы выпиваем и почти не закусываем. Минул год или два после «Литературной мастерской». А может и больше, возможно, я перестал замечать ход времени. Действие происходит в «Бункере на Лубянке», в дальней комнатке. Есть такое место в Москве, где хорошо, где всё родное и все родные. Это – культурное пространство, организованное Захаром Прилепиным. Здесь проходят мероприятия: поэтические концерты, презентации книг, выступления бардов, театральные постановки. Когда заканчивается выступление твоего доброго товарища – поэта или историка, если никуда не торопишься, то можно остаться на беседу. Выпивка не главное, она тут сопутствующий фактор. Но с ней хорошо, тепло. Она расслабляет, вызывает эйфорию, расширяет спектр и угол зрения.

«Бункер» – идея и затея не оригинальная. В романе «Санькя» Захара описан «Бункер» нацболов и их лидера Эдуарда Лимонова – штаб подпольной революционной организации. Захар захотел воссоздать вечную молодость той шумной и необузданной общины чудаков, отказавшихся верить в буржуинские сласти в начале 90-х, посмевших пойти против системы, созданной новыми грабителями, корыстными кровососами и живоглотами. Таких и в XVII веке, как мы знаем, хватало – во все времена они встречались. Вечная весна с вечной молодостью пустили корни в пространстве на Лубянке. Раскинулись новые отростки дерева свободы, зазеленели на нём листочки.

Я стою спиной к приоткрытому окну. В комнате жарко, но от окна тянет свежестью. Оглядываюсь, вижу на широком подоконнике стопку книг. На обложке рисунок: легковая машина с простреленным лобовым стеклом, перевернувшаяся на вираже. Рисунок обрамляет надпись: «Захар Прилепин. „Восьмёрка“». Мы выпиваем. Кто-то постоянно заходит и выходит в комнатку – организационная и прочая работа «Бункера» не останавливается и в будни, и в выходные до позднего вечера. Внимание в беседе держит историк. Он уже не юноша. Его зовут Алексей Волынец. Он – речист, энциклопедически эрудирован – нет периодов в российской истории, о которых бы он не знал если не всё, то очень многое, вплоть до мелочей и деталей, в идеологических вопросах он глубок и основателен. Голос Алексея журчит, как маленький водопад или закипевший чайник, оставленный на плите, то повышая тон, то сводя малороссийский задумчивый напев на нет. Он внешне похож на Деда Мороза со старинной советской открытки, но борода выглядит чуть скромнее дедморозовой. Алексей – старый нацбол и в прошлом многолетний редактор легендарной «Лимонки».

Разливают. Историк Алексей хвалит напиток, пытаясь угадать, на каких травах тот настоян.

– Анис, полынь?

Я смотрю на него и пытаюсь представить его четырёхсотлетнее прошлое. Наверное, он в предыдущих своих жизнях гулевал в Сечи, был знаком с катаевскими Бочеями и с их предками по женским линиям, с самим гетманом Богданом Хмельницким, с казаками и хуторянами, неотличимыми от героев произведений Николая Васильевича Гоголя. По одной дорожке с предками Алексея Волынца и Валентина Катаева, наверное, ходили пращуры классика литературы Чехова. Я ничего не знаю о прошлых жизнях историка Алексея, но, кажется, что знаю многое. Там была скачка, рубка, погоня, делёж добычи, сплав по Днепру мимо порогов, штурм галер, молитва. Непременно там присутствовал шумный пир.

Разливают. Слово берёт другой видавший виды Алексей. Фамилия его – Колобродов. Он почти всегда имеет серьёзный, даже суровый вид. Говорит по делу. Бьёт в точку. Он – литературный критик и писатель. А ещё – крёстный отец оравы молодых и не очень писателей, поэтов, эссеистов, критиков, философов, музыкантов. Он бессменный наставник в «Литературной мастерской Захара Прилепина». На самом деле, никакой он не суровый, а терпеливый и заботливый. Обладателей больших творческих талантов он умеет предостеречь от головокружения. Когда он видит слабый и чахлый едва проклюнувшийся из земли литературный росток, без поддержки почти наверняка обречённый замёрзнуть, высохнуть, погибнуть, он старается его подкормить, взрыхлить вокруг него почву, предполагая, что росток может превратиться в красивейший цветок.

Про Алексеево дожизненное прошлое я кое-что знаю. До нашего с ним рождения мои Рыльщиковы с его Колобродовыми лет с двести хаживали одними дорогами от Дона к Волге, от Хопра к Медведице, от Урала до Немана и даже дальше. О его корне сохранилось немало документальных свидетельств. Я знаю, например, что: Панфил, Иван, Корней Колобродовы из станицы Усть-Медведицкой, когда им пришла пора уйти со службы, не знали своего возраста. Они к тому времени успели повоевать в Польше, в Пруссии, в Сибири, в Моздоке, в Царицыне. Один из них усмирял Емельяна Пугачёва и других героев есенинской поэмы совместно с героями пушкинской повести. Все они – Панфил, Иван, Корней Колобродовы из станицы Усть-Медведицкой были семьянистыми казаками: имели сыновей, будущих казаков. Все они, после долгой или молниеносной, смотря как настроена оптика наблюдателя, непрерывной скачки, каждый, преодолев за жизнь расстояния большие, чем Христофор Колумб, в свои лет сорок уходили в отставку «за старостию», «дряхлостию», «за ранами», «за маловидением глазами». Через 30 лет после Пугачёвской войны Никита Колобродов – представитель следующего поколения