Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

календарем – именно в 1997 году исполняется полвека с того дня, как Сталин праздновал 800-летие Москвы. Лужковское 850-летие – фактический старт его будущей президентской кампании, заявка на общенациональное лидерство. Современники никогда не забудут шоу Жана-Мишеля Жарра на Воробьевых горах, но лазерные картины на университетской высотке только сбивали с толку, по-настоящему исторический вид открывался той ночью с другой стороны смотровой площадки – Кремль лежал у ног Лужкова, и казалось, что еще шаг, и начнется новая эпоха уже в масштабах всей страны.

Того шага, как мы понимаем, сделать так и не дали, эпоха началась совсем иначе и оказалась совсем другой, и первые десять лет российского двадцать первого века, когда страна, как тогда говорили, вставала с колен, были примечательны и вот этим довольно невыносимым сосуществованием – не отсюда ли путинская нелюбовь к Кремлю, бывшему в том десятилетии окруженным лужковской Москвой, лишившейся жанмишельжарровского очарования, старомодной, неуютной, с башенками новых зданий, рекламными растяжками над улицами, руинами центральных гостиниц и, важнее всего, бессмысленностью, потому что в 1997-м все держалось на федеральных амбициях Лужкова, а когда амбиций не стало – что вместо них? Только воровство и разрушение, упадок. Замена мэра в 2010-м действительно назрела, и стоит вспомнить московские настроения конца нулевых, когда урбанисты и модные архитекторы типа Сергея Кузнецова, архитектурный критик Ревзин, Абрамович с Дашей Жуковой, Мамут, «Афиша» и будущий институт «Стрелка» еще при Лужкове уже вымечтали себе, полностью придумали идеальный город, появление которого на месте Москвы было не более чем вопросом времени, привязанным исключительно к судьбе мэра Москвы, и когда мэр сменился и началась новая жизнь, описать ее можно двумя способами, хотя они друг другу вообще никак не противоречат – Сергей Собянин, получив в свое распоряжение город, начал приводить его к общепутинскому федеральному знаменателю (при нем День города стали праздновать на Красной площади – у Лужкова торжества проходили на Тверской перед мэрией, и не имеет значения, сам ли он не хотел идти к стенам Кремля, или ФСО не пускала, а вот Собянин не мог не захотеть, да и вопроса, пускать или нет, с этим мэром уже не было) политически и корпоративно, а внешний облик Москвы менялся по той же волшебной формуле, на которую мы ссылаемся, говоря о Дугине (или Лимонове) и торжестве его идей при Путине – как маргиналы девяностых в какой-то момент оказались единственными, кто не ленился мечтать о другой России, так и пришельцу-чужаку Собянину вместе с городом досталась и чужая (и очень на самом деле поверхностная, как раз про внешнее) мечта о нем – мечта либеральных москвичей в образе не имперской столицы, но открытого космополитичного города, глобального мегаполиса, от которого ближе до Нью-Йорка и Лондона, чем до Твери и Костромы. И хотя на выходе получилось все равно нечто гибридное и во многом азиатское в дубайско-сингапурском смысле, Москва футбольной Никольской, Патриарших и «Гоголь-центра», Москва «Глины номер 4» и фетишизированных велодорожек старалась быть и была частью мира и конкретно Запада, и даже доставшиеся ей от Лужкова горские купцы вынуждены были мимикрировать под вестернизированный стандарт – понятна ведь разница между рынком «Садовод» и фудкортом «Депо».

А насколько естественным было это превращение – об этом старался никто не думать. Только когда давала о себе знать протестная традиция Москвы, и в ответ ей омоновцы опять кого-нибудь хватали на центральных улицах, размахивали дубинками, паковали в автозаки, на город получалось посмотреть как на оккупированный, хотя странно думать, что «мирное» время чем-то отличалось от таких дней – сама концепция авторитарной модернизации города, поразумевавшая и навязчивое благоустройство без спроса, и агрессивную т.н. реновацию (на самом деле – массовый снос жилья), и уничтожение т.н. самостроев (на самом деле – вполне законных сооружений лужковского периода), и комендантский час ковидного периода, – эта концепция по своему духу противоречила самой идее свободного мегаполиса, и странно думать, что нежелание видеть эту проблему, свойственное московской интеллигенции десятых, могло привести к чему-то хорошему. Порчу на город навела не война, а десятилетней давности компромисс, повторивший классический путинский размен свободы на бытовое благополучие, но уже в столичной концентрации, когда и колбасы несопоставимо больше, и свободы несопоставимо меньше. У русского Гонконга не было шансов не стать Сянганом.

Лужков праздновал 850-летие на пике своих амбиций, Собянину с его 875-летием не повезло – очередной промежуточный юбилей Москвы оказался на самом деле вехой, обозначающей закрытие собянинского столичного проекта. Черты глобального мегаполиса Москва пока не растеряла, да и вряд ли когда-нибудь растеряет, но, оказавшись ненужными, именно они и делают ее новый образ по-настоящему жутким – стадионы без международных матчей, бизнес-центры без офисов транснациональных компаний, модные театральные здания без модных спектаклей, торговые центры без обязательных для любого молла в любой стране вывесок, кинотеатры без фильмов. Кто-то из военно-промышленных капитанов вроде бы даже не в шутку предложил размещать на освободившихся торговых площадях производственные линии для отечественных беспилотников, и вообще-то да, это идея, потому что городская среда не может не соответствовать общественной атмосфере – Лужков свою ларечно-башенную цивилизацию созидал на руинах огромного промышленного города (с самым большим в Европе прокатным станом в 10 минутах езды от Кремля), а кому-то, и не факт, что Собянину, придется строить новый Тегеран или новый Луганск на обломках той Москвы, которая принимала ЧМ-2018.

5 сентября 2022

Рубрика «забытые страницы недавнего прошлого» – поздно вечером 20 августа в Подмосковье убили Дарью Дугину. Адресные теракты против известных людей – явление для России редкое и непривычное, и тем удивительнее, как скоро гибель Дугиной ушла из центра общественного внимания. В равной мере посрамлены и те, кто взывал к отмщению, писал имя покойной на снарядах, грозил «центрам принятия решений», и те, кто сравнивал Дарью Дугину с убитым Кировым, ожидая волны репрессий и террора под видом мести за погибшую. Спустя две недели после смерти никакой Дарьи Дугиной нет ни на знаменах, ни на снарядах, ни в речах гособвинителя на очередном политическом процессе, ни на первых полосах газет.

Устройство общественного мнения в России не позволяет считать сверхбыстрое забвение громкого убийства продуктом действия стихии – эту стихию все знают по именам, и если бы было надо, Салават Щербаков ваял бы сейчас Дарью Дугину для Красной площади, на школьных уроках патриотизма дети учили бы стихи ее памяти, а на фестивале «Спасская башня» детский оркестр из Луганска играл бы сонату «Дарья». Ничего этого нет, государственная политика памяти не сделала