Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Стоит при этом помнить, что последний раз, когда в громком убийстве обвиняли (часто те же люди, которые на слуху теперь) украинских диверсантов – это было убийство Бориса Немцова, в котором довольно быстро обнаружился совсем другой след. Версия причастности каких-нибудь российских игроков, и прежде всего спецслужб, тоже обречена на популярность, но убедительности в ней – столько же, сколько в заезженном именно на этой войне «сами себя обстреляли»; умение множить сущности у нас давно привязано к самой наивной вере, и вряд ли убийство Дугиной окажется в этом смысле исключением. Что еще – может, отмороженные энтузиасты, у которых ни начальства, ни кураторов, а только гнев и ненависть, которыми эта война наделила, в общем, всех. Ульрику Майнхоф в первые часы тоже, конечно, вспомнили.

Громкое убийство – потому и громкое, что вызывает самые громкие слова, которые любую точку зрения делают весомее и убедительнее, хотя все при этом остаются при своем – и те, кто зовет сегодня к мести (как будто они вчера не звали к ней же, пусть и по другим поводам), и те, кто пляшет на разорванных останках (как будто первый раз), и те, кто злится на последних (как будто они разочарованы в Люсе Штейн, которую как будто уважали до субботнего вечера). Дугину убили ровно во вторую годовщину отравления Навального, и те, кто сегодня зовет кары на головы радующихся убийству, стоит помнить свое двухлетней давности улюлюканье про рафаэлку и самогон в селе Кафтанчиково – помнить и понимать, насколько они на самом деле одинаковы, Симоньян и Штейн, знакомый опера Медведев и адвокат Новиков. Мечтать, чтоб они сожрали друг друга – бесчеловечно? Наверное. Но важнее то, что о таком и мечтать нет смысла, друг друга-то они на самом деле не сожрут, и сделают хуже только тем, до кого дотянутся – как, собственно, и бомбист с прилепинского фестиваля, до кого дотянулся, того и взорвал.

Что в случившемся представляется бесспорным – не будь этой войны, не сделай Путин 24 февраля то, что он сделал, все остались бы живы, и в понедельник Дарья Платонова снова бы выступила в передаче «Время покажет». Логику мести здесь обессмысливает именно хронология, а логику злорадства – сам факт смерти, впущенной в дом, и сама двусмысленность убийства (кого убить хотели – Дугина, ее, обоих?), и личность жертвы, больше все-таки похожей на сестру Лизавету, чем на несравнимо более бесспорную старуху, должна ведь все-таки дать понять, что смерть не станет разбирать, кого она настигнет, и случившееся с Дугиной просто повышает вероятность будущих убийств в принципе – риск равномерно размазан и по тем, кто шутит про «мою девчонку» или про «это геополитика, деточки», и по тем, кто снова блажит про центры принятия решений. Всем должно быть неуютно и страшно, без исключений.

Убийство Дугиной не оправдывает войну, не делает ее справедливой, не делает дело правым. Искать свою правоту в обгоревшем мертвом теле – и безнравственно, и глупо, вы и правоты там не найдете, и сами сгорите. Жертва войны – всегда аргумент против войны.

Еще стоит обратить внимание на споры об истинном влиянии и весе Александра Дугина – насколько адекватна им его популярность у западной прессы, в какой мере он действительно близок к Путину или хотя бы его советникам, в какой мере Путин воспримет убийство Дарьи Дугиной как вызов персонально ему со всеми вытекающими – видели же мы Путина, буквально убитого горем после смерти Зиничева, которая спустя несколько месяцев стала выглядеть как один из зловещих знаков предвоенного сгущения атмосферы. Трудно представить Путина скорбящим по любимому философу, тем более трудно представить, что у него вообще может быть любимый философ, зато стоит помнить, что Путин – отец как минимум трех (включая Луизу) дочерей, и если что-то его и затронет в случившемся – это как раз то, что у кого-то убили дочь. В этой логике ответный ход – не «центры принятия решений» и вообще не фронт, а внутренняя паранойя, репрессии, террор. В зловонной яме, куда полгода назад рухнула Россия, снова дноуглубительные работы, а выбираться наружу все сложнее.

25 августа 2022

Уже не декоммунизация, а дерусификация – мэр Кличко говорит об этом прямо, да и говорить необязательно, и так ясно. Коммунистические топонимы с карты Киева поубирали давно, теперь дошла очередь до аполитичных (Байкальская, Ставропольская и даже Питерская) и военно-победных (маршал Малиновский, маршал Говоров, маршал Конев) имен. И если, когда они убирали с карты своих городов неприятных и нам Кировых, Калининых и Дзержинских, можно было вздыхать – когда, мол, и у нас такое будет (да и понятно было, что никогда, и именно потому, что «как на Украине» в наших условиях – аргумент не в пользу), теперь, если и вздохнешь, то совсем с другим чувством.

И знаете с каким?

Десоветизация, в том числе топонимическая, для России так и остается мечтой, несбыточным пока желанием, политической программой на будущее. В этом смысле ничего не изменилось и не изменится. А дерусификация вызывает совсем другие чувства не только потому, что мы русские, и она нам неприятна, но и потому, что, в отличие от декоммунизации, она у нас уже была, и происходящее на Украине взывает к нашему не только гневу, но и к опыту, который, может быть, и интереснее гнева.

В Киеве переименовали улицу Малиновского, Римского-Корсакова, Псковскую и Кисловодскую – мы однажды когда-то лишились Твери и Самары, Нижнего Новгорода и Екатеринбурга, на какое-то время даже и Гатчины с Павловском. Не было Тверской улицы, не было Якиманки, не было обеих Дмитровок в Москве, Ильинки не было, Варварки. Не было и в Петербурге, пусть и не так долго, ни Невского проспекта, ни Литейного, ни Дворцовой площади, да и самого Петербурга, как известно, не было. И знаете, ничего. Мы это пережили, это нас не погубило, мы живы (а те, кто менял русские имена на свои поганые клички на нашей карте – от них как раз ничего не осталось, а останется еще меньше).

Хорошо звучит? Конечно, плохо. Унизительно и омерзительно. Тот страшный период нашей истории, когда нас дерусифицировали – да, он оставил, возможно, вечный, нестираемый след, да, лучше бы его не было вообще, да, нам эту травму еще лечить и лечить, и никто не знает, вылечим ли когда-нибудь.