«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

важность «заботы повседневной», «без гордости» внимать «будничным беседам», уважать «незаметный труд», увидеть «красоту» «в работе, в бедности, в суровой простоте». А в стихотворении 1887 года «Совесть», само название которого указывает на автобиографический подтекст, поэт констатирует невыполнение поставленных задач: он лишь эгоистически «скорбел и плакал над собою», не желая «бороться и страдать» вместе «с простым и темным людом».

О том, что стихотворение «Совесть» не является механическим повторением инвектив поэтов-народников в адрес поэзии «чистого искусства», а имеет вполне конкретный личный оттенок, свидетельствуют еще несколько текстов первого раздела сборника, относящихся к тому же 1887 году. Они уже написаны от первого лица, и в них поэт признает невозможность или ненужность следовать народническим установкам. Так, в стихотворениях «Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…» и «Тишь и мрак в душе моей…» фиксируются бессилье, слабость, сердечный холод и пустота, не позволяющие герою зажечься прежними идеалами. А в «отрывке» этого же года («Любить народ?.. Как часто полный…») поэт утверждает, что не имеет права «отравлять» народную «святую веру» «жгучим сомненьем». И может быть, наиболее характерно и наиболее откровенно стихотворение «И хочу, но не в силах любить я людей…» («Я чужой среди них; сердцу ближе друзей – / Звезды, небо, холодная, синяя даль / И лесов, и пустыни немая печаль…» и т. д.), также относящееся к 1887 году. Несмотря на теплящуюся в последнем стихе («Дай мне силы, Господь, моих братьев любить!») надежду приобщиться к народническим ценностям (характерно здесь слово «братья» из лексикона гражданской поэзии), в стихотворении звучит откровенное признание в чуждости людям, то есть отмечаются те самые черты личности, которые приобретут экзистенциальный и универсальный характер в лирике третьего (последнего) поэтического сборника. Интересно, что и природа здесь рисуется в образной системе, близкой к поздней лирике («волны», «холодная синяя даль» неба)1128.

Ревизия народнических идеалов становится доминантой в последних по времени написания (1887 года) стихотворениях первого раздела сборника. Но полемические по отношению к народнической идеологии или выходящие за ее рамки мысли встречаются и в ранних стихотворениях этого раздела. Причем фразеология этих стихотворений выдержана в том же ключе гражданской поэзии, и поэтому они не выделяются на ее фоне. Мы имеем в виду, например, стихотворения «В борьбе на жизнь и смерть не сдамся я врагу…» (1883) и «Порой как образ Прометея…» (1884), где упоминаются и «язвы нищеты», и «ужасы разврата», и «рабы», и «гибнущий брат». Однако их основные идеи являются поэтической модификацией идей-образов Достоевского из романа «Братья Карамазовы». Герой второго из указанных стихотворений готов идти за «весь род людской» «на смерть без содроганья», на «пытки и страданья», «муки и жертвы», но оказывается не способным на простую деятельную любовь к отдельному человеку и на «простое будничное дело». Стихотворение «В борьбе за жизнь и смерть…» восходит к знаменитой главе «Бунт» – к словам Ивана Карамазова о слезинке ребенка («ни одного стенанья / И не одной слезы простить я не могу / За все величье мирозданья») и, кроме скрытой полемики с христианско-народнической этикой, содержит мысль о дисгармонии между миром природы и душой автора. Антагонистические отношения между человеком и природой рисуются и в стихотворении «Развалины», и в некоторых других (см., например, стихотворения «Сон» или «Природа говорит мне с царственным презреньем…» – I, 152, 84), что также можно расценить как полемику с народническими установками.

Подобные отступления в гражданской поэзии от народнических идей к 1880‑м годам (в «эпоху безвременья») были уже обычным явлением. Раньше всего они встречаются в поэзии Н. Минского, лирический герой которой – представитель «больного поколенья», потерявшего веру в народнические истины и скептически относящегося к традиционному народолюбию. Эти же настроения звучали и в поэзии Надсона, который в стихотворении «Нет, я больше не верую в ваш идеал…» (1883) выражает сомнения в возможности построения будущего счастливого строя, основанного на бесчисленных жертвах. А в стихотворении «Грядущее» дает онтологическое разрешение этой темы, переводя вопрос о революционной жертве в сферу «роковых вопросов»: смертная природа человека в принципе обессмысливает идею «жертвы». Критика идеи «жертвы» встречается и в стихотворении С. Г. Фруга «Песня жизни», в котором автор скорбит о том, что не услышит «победной песни», как не услышат ее «сотни замученных жизней, сотни загубленных сил». Интересно сопоставить все три указанных текста с изъятой при публикации концовкой стихотворения «Все грезы юности и все мои желанья…», где также звучит неприятие будущего «счастливого века», достигнутого «ценою наших слез» и «грудой наших тел»1129. Здесь Мережковский открыто протестует против той самой народнической этики «жертвы», которая воспевалась в упоминавшихся выше стихотворениях «Кораллы» и «Герой, певец…». Мотив этот звучит у каждого поэта по-своему: у Мережковского – карамазовский «бунт» и возмущение против «чудовищно неравного удела» настоящего и будущего поколений, у Фруга это скорбь, у Надсона – настроение резиньяции1130.

Итак, первый сборник включался в постнародническую линию поэзии. Особую близость его современники усматривали с лирикой Надсона. Она бросалась в глаза на фоне необычайной популярности Надсона, поэзию которого читатели знали наизусть, тогда как Мережковский только вступал на поэтический олимп1131. Поэтому некоторые критики воспринимали начинающего поэта не только как последователя1132, но и как подражателя Надсона1133. Эта оценка перешла и в исследовательскую литературу1134. Однако в первую очередь близость между поэтами обусловили общие источники: некоторые общие мотивы их поэзии были присущи поэзии 1880‑х годов, а переходный характер эпохи не способствовал созданию завершенной индивидуальной стилистической системы1135.

И тем не менее в ряде случаев действительно можно установить прямую зависимость Мережковского от Надсона. Например, стихотворение «Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастье…» (1885) явно восходит к «Грезам» Надсона («Когда еще дитя, за школьною стеною…», 1883), которое очень нравилось его юному другу1136. Как и в «Грезах», первая его часть рисует детский сказочный идеал счастья, а вторая – истинное счастье, счастье труда и «мук в борьбе». Близки и заключительные ходы, где отрицаются грезы во имя этого счастья. Вообще, вторая часть стихотворения Мережковского написана лексическими формулами, взятыми из поэзии Надсона: «бессонницы ночей», «в рабочей комнате при лампе одинокой», «готов любить печаль мою, / Любить на дне души болезненные раны», «серый сумрак, холод и туманы», «бедная комната», «унылые сумерки», «тайные жгучие слезы».

Вариация на тему надсоновского стихотворения «Блажен, кто в наши дни родился в мир бойцом…» (1883) – стихотворение Мережковского «Блажен, кто цель избрал, кто вышел на дорогу…» (1884), где уже первые стихи содержат лексическую перекличку. Так же как текст-источник, оно построено на противопоставлении «мужественного бойца», чуждого «сомнений роковых», тому самому типу поэта, образ которого так настойчиво создавал в своей поэзии Надсон. Это «вечно одинокий» «мечтатель бесполезный», «каждый чуткий нерв» которого «болезненно дрожит» «струной, надорванной мучительным разладом», и каждый «порыв» убит «неотразимым ядом сомнений роковых». Вообще, часто встречающийся в стихотворениях Мережковского образ «усталого» и «сомневающегося» лирического героя, «растратившего на грезы» «весь пыл души» и признающегося в собственном «бессилии» и «слабости», в отсутствии в душе «веры и огня», современники не без основания возводили к Надсону.

Однако далеко не все тексты первого сборника с мотивами бессилия и усталости имеют отношение к поэзии Надсона. Так, в ряде стихотворений второй половины 1880‑х годов нет характерных для него многословных сетований, излияний чувств и переливов настроений. Это короткие (как правило, восьмистишные) стихотворения, где фиксируется сиюминутное состояние «мертвенности», «безжизненной скуки», «безмолвной печали» («В сиянье бледных звезд, как в мертвенных очах…»), или слияние «измученной души и умирающей природы» («Задумчивый Сентябрь роскошно убирает…»), или гармония «святой тишины» с «усталым сердцем» («Черные сосны на белый песок…», «Кроткий вечер тихо угасает…»). В некоторых из них, как избавление от мучительных желаний, пустоты и тоски, звучит призыв «уйти от сознанья» («Покоя, забвенья!.. Уснуть, позабыть…»)