Владетель - Тим Волков

Мы с Михаилом остались сидеть у печи. За окном слышалось потрескивание снега — мороз сжимал брёвна, заставляя их поскрипывать. Мы же ели не спеша, торопиться было некуда. Когда начали пить чай вернулся Степан. Он выходил на улицу покурить и теперь бы взволнован.

— Александр Андреевич! — крикнул он, едва переводя дух. — Идите скорее! Там… снег растаял!

Я переглянулся с Михаилом. Мы вышли из избы и направились к участку.

Когда мы подошли, я не поверил своим глазам. Снег на участке, где проходили трубы, действительно растаял. Земля была влажной, тёмной, и пар поднимался над ней, как над теплым хлебом.

— Вот это да… — прошептал Михаил, опускаясь на корточки и касаясь рукой земли. — Она тёплая.

К нам подошёл Федот. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с явной усмешкой.

— Ну и что? — спросил он. — Снег растаял. Это же не значит, что она оттаяла на глубину.

Степан, который стоял рядом с лопатой, услышал это и, не говоря ни слова, воткнул её в землю.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, и с силой нажал на черенок.

Лопата вошла в землю легко, как в масло.

Мы замерли. Степан вытащил лопату, перевернул её. На ней была влажная, тёмная земля — без следов мерзлоты.

— Мягкая, — сказал он, поднимая голову. — Мягкая, как летом. Можно промывать!

Я повернулся к Федоту. Он стоял, открыв рот, и смотрел на лопату с недоверием.

— Получилось, — сказал я. — Мы сделали это.

Михаил стоял рядом, и я видел, как его глаза заблестели. Он не улыбался, но в его лице было что-то такое, что я понял: он счастлив.

— Теперь можно копать, — сказал он тихо. — Мы можем начать добычу.

Я обернулся к рабочим, которые уже начали подтягиваться, услышав новость.

— Завтра начинаем, — сказал я. — Готовьте инструменты. Мы будем работать по две смены — пока пар работает, пока земля тёплая.

Мужики зашумели — поняли, что добыча зимой принесет еще больше для Форта.

* * *

Я проснулся затемно.

Сквозь заиндевевшее окно едва пробивался серый, предрассветный свет. В избе было прохладно — печь, растопленная с вечера, уже почти прогорела, и только красные угли ещё дышали теплом. Я встал, накинул рубаху, подбросил дров.

Сегодня был особенный день.

Я подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды на лицо. Холод обжёг кожу, разогнал остатки сна. Провёл ладонью по щеке — щетина уже пробивалась, но бриться было некогда. Я пригладил волосы, поправил ворот рубахи.

Потом осмотрел избу. Полы были чистыми — вчера вечером я сам протёр их мокрой тряпкой. На столе — свежая скатерть. В углу охапка сухих дров.

Всё было готово.

Я вышел на улицу. Мороз щипал щёки, но небо было ясным, обещая хороший день. Я направился к северной стене — проверить участок, где шёл прогрев.

Пар поднимался над трубами ровно, без перебоев. Земля вокруг была влажной, тёмной — снег растаял, и по краям участка стояли лужицы воды, которые к утру слегка подёрнулись ледком, но под ним чувствовалась мягкая, оттаявшая земля. Ночная смена закончила добычу и передавалась дневной.

Всё шло по плану.

— Александр Андреевич! — окликнул меня Базиль.

Он стоял у ворот, опираясь на ружьё, и смотрел на меня с той насмешливой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знали другие.

— Готовитесь?

— К чему? — спросил я, хотя знал, о чём он.

— К встрече, — он кивнул в сторону дороги. — Я уже распорядился насчёт караула. Двое у ворот, один на вышке. Всё как вы просили.

— Спасибо, — сказал я. — Только без лишней помпы. Не надо салютов и оркестра.

— А я и не думал, — усмехнулся Базиль. — Но мужики уже знают. Артамон с утра умылся, причесался, на рубаху новую надел. Федот хмурится, но тоже вроде как принарядился.

— Федот? — я удивился.

— Ну, он человек серьёзный. А вдруг гостья из города — вдруг что-то важное для форта решит? — Базиль развёл руками. — Он и сам не знает, как себя вести.

Я покачал головой.

— Ладно. Вы пока караульте, а я на вышку поднимусь. Посмотрю, не видно ли.

— Вы, Александр Андреевич, — сказал Базиль, — как жених перед венцом. Прямо не узнать.

Я не ответил. Просто пошёл к вышке.

Лестница скрипела под ногами. Ступеньки были обледенелые — я держался за перила, чтобы не поскользнуться. Наверху, у смотровой площадки, стоял караульный — молодой парень, который, увидев меня, козырнул и отошёл в сторону.

— Идите, чаю попейте. Согрейтесь, — сказал я. — Я пока здесь побуду.

Он кивнул и спустился вниз.

Я остался один.

Отсюда, с высоты, был виден весь форт — избы, мастерская, шлюзы, заснеженный частокол. За ним — бескрайняя тайга, уходящая к сопкам. Дорога, которая вела к Благовещенску, тянулась через лес, и я вглядывался в её изгибы, надеясь увидеть точку — сани, лошадей, её.

Вдалеке — только белая пустота. Снег, деревья, редкие птицы, кружащие над лесом.

«А если она не приедет? — промелькнула мысль. — Если погода испортится или Елизавета передумает?»

Я отогнал эту мысль. Елизавета обещала. Она сказала, что приедет, как только будет возможность. И я знал — она сдержит слово.

Вспомнил её глаза — серо-зелёные, с длинными ресницами. Её улыбку, ту, особенную, которую она дарила только мне. Её голос — низкий, чуть хрипловатый, когда она говорила о делах, и мягкий, почти невесомый, когда она спрашивала о чём-то личном.

И шарф.

Я достал его из кармана — тот самый, который она подарила. Мягкая, тёплая шерсть, связанная её руками. Я не носил его, боялся испортить. Но иногда доставал, перебирал пальцами и вспоминал тот вечер в городе.

На востоке начало светлеть. Небо из серого становилось розовым, потом золотым. Снег заискрился, и я зажмурился на мгновение от яркого света.

А когда открыл глаза — увидел её.

Маленькая точка на дороге, которая медленно увеличивалась, превращаясь в сани, в лошадей, в фигуру кучера на облучке. И в ней — закутанную в шубу, с румяными от мороза щеками.

Я улыбнулся.

— Приехала, — сказал я тихо. — Приехала.

Я поспешно спустился с вышки, чуть не сбив с ног Артамона, который уже