Владетель - Тим Волков

«Спокойно, — сказал я себе, поднимаясь. — Не отвлекайся. Ты не мальчишка».

Я быстро умылся, оделся, проверил револьвер и вышел в коридор. Митька уже стоял у двери, в тулупе, с ружьем за спиной. Еремей тащил мешки с покупками — лекарства, перевязочный материал, пластыри, бинты.

— Всё собрали? — спросил я.

— Всё, — ответил Еремей. — Аптекарь даже скидку дал, когда узнал, что для прииска. Сказал — и вам, мол, здоровья.

— Добрый человек, — буркнул я, накидывая тулуп. — Выезжаем.

За воротами Благовещенска ветер усилился. Он дул с севера, наметая поземку и сбивая её в колючие струи, которые хлестали по морде лошадей и резали лица. Кучер — на этот раз Митька, — натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и сани выехали на тракт.

Я подумал о том, чтобы переждать непогоду, но Еремей сказал, что ближе к полудню все должно успокоиться. Да и я, признаться, оставаться лишний день в городе не хотел — хотелось поскорее уже начать приготовления к приезду Елизаветы, который мы запланировали на начало следующей недели.

Отъехали от города и ветер и в самом деле стих.

Первые две версты дались легко. Дорога была еще чистой, санный след заметен лишь наполовину, но видимость оставалась сносной. Я оглянулся на город, который начал таять за снежной пеленой, и поймал себя на мысли, что не хочу уезжать. Что хочу вернуться на ту квартиру, постучать в дверь, увидеть ее снова. Увидеть её — и сказать то, что не сказал.

«Не смей, — сказал я себе. — Ты туда не за этим приехал».

Митька что-то крикнул, и я отвлекся на дорогу. Впереди, в низине, начало темнеть. Ветер вновь поднялся, стал сильнее, завывал в кронах сосен, срывая с них шапки снега и швыряя их в сани.

— Ну и погодка, — проворчал Митька, кутаясь в воротник. — Не к добру.

— Не каркай, — отозвался Еремей. — До Рыжей пади доедем — там утихнет.

Но не утихло.

* * *

За Рыжей падью началось то, что в этих краях называли «белой мглой». Метель обрушилась сразу, без всяких прелюдий. Ветер взвыл так, что лошади шарахнулись в стороны, и Митька с трудом удержал их.

— Держитесь! — крикнул он, натягивая вожжи. — Не вижу дороги!

Я вцепился в борт саней. Снег полетел в лицо. Видимость упала до нуля — в пяти шагах ничего не было видно, только белая крутящаяся стена.

— Возвращаемся? — крикнул Еремей, пригибаясь от ветра.

— Некуда! — рявкнул Митька. — Сейчас обратно — ещё хуже замело!

— Тогда куда⁈

Я привстал, вглядываясь в снежную кашу. Где-то там, впереди, должен был быть лес. Деревья, хоть какая-то защита от ветра.

— В лес, — сказал я, перекрывая вой метели. — Держи левее! Там сосняк должен быть!

Митька молча дернул вожжи, и сани покатили влево, медленно, тяжело, пробиваясь через сугробы, которые намело за считанные минуты. Лошади шли с трудом, храпели, увязая по брюхо в снегу.

Ветер швырял в нас колючие струи, и мороз становился таким, что дышать становилось больно. Я чувствовал, как нога начинает звенеть от холода, как мышцы стягиваются, и в который раз выругался про себя.

«Ещё не хватало, чтобы я здесь околел».

Сани врезались в ствол — глухо, с треском. Лошади заржали, рванули, но Митька удержал их.

— Приехали, — выдохнул он, спрыгивая в снег. — Лес.

Мы забрались глубже, под защиту сосен. Здесь ветер был не таким сильным, но снег все равно валил — не косо, а почти вертикально, засыпая все вокруг. Митька и Еремей начали распрягать лошадей, набрасывать на них попоны, чтобы не замерзли.

Я выбрался из саней, нащупал под ногами твердое. Снегу было по колено. Вокруг — только сосны, снег и белая, беззвучная пустота. Метель накрыла нас полностью.

— Не видно ничего, — сказал я, обращаясь скорее к себе. — Ни дороги, ни неба.

— Ни хрена не видно, — подтвердил Еремей, стряхивая снег с шапки. — Надо ждать, пока переметет.

Я не стал спорить. Мы развели костер — с трудом, потому что дрова были сырыми, но кое-как получилось. Уселись вокруг огня, вглядываясь в стену снега. Лошади стояли рядом, прижавшись друг к другу, и иногда вздрагивали от порывов ветра.

— Метель до утра не уймется, — совсем тихо вдруг произнес Митька, вглядываясь в снег.

— До утра… — эхом повторил Еремей. — До утра мы не протянем — околеем.

И словно в подтверждение его слов над нашими головами протяжно завыло.

Глава XX

Вой раздался снова.

Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то из-за деревьев, с той стороны, где дорога окончательно растворилась в белой пелене. Он был низким, глухим, тягучим — совсем не похожим на волчий. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Слышите? — спросил я, не оборачиваясь.

Еремей уже держал ружьё наготове, пальцы сжимали цевьё, и лицо его, ещё недавно согретое теплом костра, снова побелело.

— Слышу, — ответил он сипло.

Митька сидел неподвижно, привалившись спиной к стволу. Он не доставал оружия, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.

— Это волк? — спросил я, хотя сам знал ответ.

— Не, — покачал головой Еремей. — Волки так не воют. Волки воют высоко, далеко слышно. А это… — он запнулся, прислушиваясь. — Это ниже. Как будто из-под земли.

— Или из скал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверняка ветер в расщелине. Или в ущелье. Звук усиливается метелью, кажется, что он рядом.

Еремей посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Я в тайге вырос, Александр Андреевич, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я знаю, как ветер воет в камнях. Такой звук — он не от ветра.

— И что же это?

— Ничего хорошего, — Еремей опустил ружьё, но руки не убрал. — Мертвые.

— Опять ты сказки свои начинаешь? — не выдержал Митька. — Я тебя сейчас по голове ударю!

— За что это по голове⁈

— А зачем жути нагоняешь?

— Не нагоняю! Как есть говорю.

— Ну какие мертвые, ей-богу? — фыркнул Митька.

— А такие! Которые вот так