Владетель - Тим Волков

же, как мы с дороги в метель сбиваются и замерзают. Души их по полям ходят, дорогу назад ищут. И пока ты мертвеца не похоронишь как полагается, крест не поставишь, будет его душа ходить во вьюгу и людей других искать, чтобы собой, в холод утащить.

— Покрестить бы тебя, дурака, — сплюнул Митька, — чтобы у тебя в голове вот эта чепуха выветрилась. Да в святую воду окунуть, в прорубь. Да на подольше окунуть, чтобы знал, собака, как панику сеять.

— Я не сею…

Вой повторился. На этот раз он был длиннее, словно тот, кто издавал его, набирал воздух, чтобы кричать дольше.

Митька вдруг вскочил, сбросил с плеча ружьё.

— Я схожу, — сказал он, шагнув в сторону леса. — Проверю.

— Стой, — я схватил его за рукав. — Нельзя разбредаться в метель. Отойдёшь на десять шагов — потеряешь нас. А потом будешь кружить, пока не упадёшь.

— Но если там кто-то есть? — Митька повернулся ко мне, и в его глазах я увидел страх. Не панику — именно страх. Тот, который не даёт сидеть на месте.

— Если там кто-то есть, — сказал я, — он уже знает, что мы здесь — свет от костра увидел. Нужно будет — придет.

Митька кивнул, вновь сел на свое место.

Там, за пределами костра, всё так же стояла белая, неподвижная стена снега. Вой затих, и наступила та странная, звенящая тишина, которая бывает только в лесу после грозы или метели. Когда воздух становится тяжёлым и кажется, что он давит на уши.

— Кончилось? — буркнул Еремей, выглядывая из укрытия.

Вот ведь…

И не успел договорить, как резкий порыв ветра швырнул ему в лицо ком снега.

— Черти тебя дери!

Митька рассмеялся:

— Что, мертвые играю в снежки?

— Да ну тебя!

— Садитесь, — сказал я парню. — Ждём. Если кто-то или что-то придёт — встретим. А гоняться за призраками в такую погоду — это верная смерть.

Еремей, помедлив, опустился на снег, положил ружьё рядом с собой.

Костер горел плохо.

Дрова, которые мы наскребли из-под снега, были сырыми. Они горели нехотя, шипели, дымили, изредка вспыхивали жалкими, белыми языками пламени, которые тут же гасли. Тепла от них было ровно столько, чтобы не дать рукам заледенеть окончательно.

— Не тянет, — сказал Еремей, глядя на огонь. — Совсем не тянет.

Я сидел ближе всех к костру, но всё равно чувствовал, как холод подбирается к ногам, к спине. Ветер, затихший было на час, снова набирал силу. Сначала он просто шевелил ветки, потом начал срывать с сосен снежные шапки, и они падали вниз тяжелыми, глухими комьями. А потом он завыл — не так, как тот, загадочный вой из леса, а по-другому, пронзительно и зло, как живое существо.

Снег летел почти горизонтально, забиваясь за воротник. Я прикрылся рукавицей, но это почти не помогло. Метель не унималась, становясь сильнее, и костёр начал гаснуть на глазах.

— Дрова кончаются, — сказал Митька, кивая на кучку веток, которые мы натаскали. — И они сырые. Ещё час — и мы без огня.

Лошади, стоявшие рядом, начали беспокоиться. Одна из них, гнедая, вдруг заржала, встала на дыбы, едва не сорвав привязь. Еремей подскочил, схватил её под уздцы, что-то зашептал на ухо, но она продолжала дрожать и бить копытами.

— Чует, — сказал он, оборачиваясь ко мне. — Зверьё чует. Или беду.

— Или просто замерзает, — ответил я, поднимаясь. В ногах заныло, но я старался не показывать. — Надо двигаться. Вьюга затягивается и будет всю ночь. А ночь нам тут не продежраться. Если останемся здесь — замёрзнем. Мы не сможем больше развести огонь, и через два часа нас просто не станет.

— Куда двигаться? — спросил Митька, оглядываясь. — Мы в лесу, дороги нет, метель.

— Будем идти по ветру, — сказал я, доставая из кармана компас.

Стрелка плясала, как сумасшедшая — то замирала, то крутилась. Магнитная буря, или просто близость железной руды. Я не знал. Но направление я запомнил. Ветер дул с севера, и я знал, что форт находится на юго-востоке. Значит, нам нужно было идти в ту сторону, где ветер дул в левый бок.

— Ветер в левый бок, — сказал я, пряча компас. — Будем держать его слева. Это значит, мы идём на юго-восток.

— А если ошибёмсь? — спросил Еремей.

— Если ошибёмся, — ответил я, — то либо выйдем к реке, либо к скалам. Но и то, и другое — лучше, чем замёрзнуть здесь.

Митька не стал спорить. Он начал собирать вещи — быстро, молча, почти не глядя. Еремей запряг лошадей, и я услышал, как он шепчет им что-то успокаивающее, как гладит их морды и спины.

Я сам проверил револьвер, сунул его за пояс. В кармане лежал нож, в сапоге — ещё один. Больше у нас ничего не было, кроме двух ружей и призрачной надежды.

— Готово, — сказал Митька, садясь на облучок. — Едем.

Договорились идти по очереди — двое пешком ведут лошадей, один в санях. Потом меняемся. Так кто-то один всегда будет отдохнувший, не даст замерзнуть остальным. Первым ехать в санях выбрали меня, хотя я и упирался.

— Так положено, — не терпящим возражений тоном произнес Митька. — Вы барин, вам и первому. А потому уж мы. Да и согреться не мешало бы. А что лучше всего согревает в мороз? Только труд.

Я сел в сани, натянул тулуп. Еремей вышел вперёд, с длинным шестом, принялся проверять дорогу, чтобы не провалиться в сугроб или яму. Лошади, подчиняясь привычке, тронулись с места, хотя они почти ничего не видели в метели.

Сани медленно поехали.

Метель выла, снег хлестал по лицам, и я чувствовал, как холод проникает сквозь одежду, как пальцы теряют чувствительность. Я сжимал рукоять револьвера, и это было единственным теплом, которое я ощущал.

Еремей шёл впереди, то и дело останавливаясь, щупая шестом снег. Иногда он проваливался по пояс, и Митька останавливал лошадей. Тогда Еремей выбирался, отряхивался и шёл дальше.

Мы продвигались очень медленно. Метр за метром, шаг за шагом.

— Сколько нам ещё идти? — спросил Митька, когда мы остановились в очередной раз.

— Должно быть, недалеко, — ответил я, пытаясь разглядеть хоть что-то в белой пелене. — Держи ветер слева.

— Держу, — ответил Митька, натягивая вожжи.