Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

Когда «Союзное бюро» уже было «сформировано», Якубовича вызвал из камеры следователь Д. З. Апресян. В его кабинете он застал Тейтельбаума, который обратился к нему: «Я уже давно сижу в тюрьме. Меня били и требовали признания в том, что я брал взятки за границей с капиталистических торговых фирм. Я не выдержал истязаний и признался. Это ужасно – ужасно жить и ужасно умирать с таким позором». Апресян предложил Тейтельбауму переменить показания и признаться в участии в контрреволюционном меньшевистском «Союзном бюро», тогда у него было бы не уголовное, а политическое преступление. Следователь сказал, что он позовет Якубовича, и если тот согласится «принять его в Союзное бюро», возражать он не будет. «Вот он и позвал вас. Товарищ Якубович! Умоляю вас – включите меня в Союзное бюро! Лучше уж я умру как контрик, а не как мошенник и негодяй».

В комнату вошел Апресян и спросил: «Ну, как, договорились?» Якубович согласился. «Ну вот и хорошо, – сказал Апресян, – пишите показание, а остальные за вами подтвердят. А вы, Тейтельбаум, заново пишите все показания, а старые я все уничтожу».

За несколько дней до начала процесса всех обвиняемых собрали в кабинете старшего следователя Д. М. Дмитриева. В нем, кроме 14 обвиняемых принимали участие следователи: Д. З. Апресян, А. А. Наседкин и Радищев. Обвиняемые на заседании знакомились друг с другом и репетировали свое поведение на суде. В связи с тем, что были шероховатости, заседание повторилось еще раз.

Якубович не знал, как вести себя на суде. Устроить мировой скандал или признать предъявленные обвинения? Он боялся, что если откажется от ранее данных показаний, то страшно было подумать, что сделают с ним палачи-следователи, они не дадут умереть, будут пытать бесконечно долго.

Позже его привели в кабинет, где сидел Крыленко, назначенный государственным обвинителем на процессе. Якубович знал его давно, некоторое время он жил в его квартире в Смоленске и спали они в одной комнате. Предложив Якубовичу сесть, Крыленко сказал: «Я не сомневаюсь в том, что вы лично ни в чем не виноваты. Мы оба выполняем наш долг перед партией, я вас считал и считаю коммунистом – я буду обвинителем на процессе. Вы будете подтверждать данные на следствии показания. Это наш с вами партийный долг. На процессе могут возникнуть непредвиденные осложнения. Я буду рассчитывать на вас. Я прошу в случае надобности председателя дать слово вам. А вы найдетесь, что сказать». Якубович обещал ему выполнить свой долг.

На процессе возникло осложнение, предвиденное Н. В. Крыленко. Заграничная делегация меньшевистской партии обратилась к суду с пространной телеграммой-протестом, опровергающей материалы происходящего процесса. Крыленко прочитал телеграмму и попросил председательствующего Н. М. Шверника предоставить слово для ответа подсудимому Якубовичу. Якубович говорил с эмоциональным подъемом опровергая написанное в телеграмме. Его речь произвела большое впечатление на аудиторию, обещание, данное Н. В. Крыленко, было выполнено.

В обвинительной речи Н. В. Крыленко потребовал применения высшей меры социальной защиты к пяти подсудимым, но их не приговорили к смерти.

После приговора осужденных выводили из зала, Якубович столкнулся в дверях с А. Ю. Финн-Енотаевским, который был старше по возрасту всех подсудимых. Он сказал: «Я не доживу до того времени, когда можно будет сказать правду о нашем процессе. Вы моложе всех, у вас больше, чем у всех, шансов дожить до этого времени. Завещаю вам рассказать правду».

Якубович исполнил это завещание[370].

Интересную информацию о ходе подготовки процесса над меньшевиками изложил д.и.н. Валерий Николаевич Уйманов. В архиве УФСБ РФ по Томской области он ознакомился с архивным следственным делом на члена ЦК меньшевиков М. А. Броунштейн-Валерианова, где обнаружил сохранившуюся копию дневника подследственного, рукопись которого была найдена сотрудниками ОГПУ закопанной в прогулочном дворике Суздальского политического изолятора летом 1933 г.

В дневнике Броунштейн-Валерианов писал, что в конце декабря 1930 г. он был переведен в Москву из Верхнеуральского политизолятора для «подготовки» к готовящемуся процессу над меньшевиками. В ходе второго допроса началось его «прощупывание» на предмет сотрудничества со следствием. В разговоре со следователем Броунштейн-Валерианов категорически отказался стать «чьим-нибудь политическим орудием». Допросы прекратились на три недели, а затем вновь возобновились и шли с перерывами на завтрак, ужин и обед. Спать удавалось урывками. Все это длилось 4–5 дней, до объявления им голодовки.

Цель допросов была стандартная – получение сведений о связях меньшевиков с заграницей, подрывной деятельности вскрытой ОГПУ контрреволюционной организации и др. Применялись как методы убеждения, так и принуждения. Высказываемые в его адрес угрозы вынудили его объявить «смертельную голодовку». Он написал заявление председателю ОГПУ, в котором сообщал, что следователи предъявляют ему гнуснейшие обвинения в интервенционизме и вредительстве. «Меня хотят превратить в полит[ическую] проститутку. Не вижу другого выхода, как умереть. Объявляю с сегодняшнего вечера смертельную голодовку».

В первые шесть дней допросы продолжались, но затем Броунштейн-Валерианов был переведен в бутырскую больницу, где была предпринята попытка искусственного питания. Он оказывал сопротивление. «Мне сели на ноги и на живот, держали руки и голову, раскровянили щипцами рот, чтобы разжать зубы. Удалось влить лишь незначительную часть молока, но и эта часть вызвала понос. На 9-й или 10-й, да, на 10-й день сделали еще одно вливание через рот.

На этот раз удачно. Ибо я так ослабел, что сопротивл[ение] было быстро сломлено. Но и на этот раз спасительный понос сделал питание безрезультатным.

Голодовка, вероятно, из-за плохого сердца оказала на меня сильное влияние. Со мной много носились, было у меня чуть не 5 врачей. Один – специалист по сердцу. Видно, за сердце очень боялись, а моя смерть в их расчет не входила… Решающее значение имело мое плохое состояние. Видимо, положение мое было опасно. Тут дело было в сердце. Кроме того, я стал как бы заживо разлагаться. Не у всех голодающих бывает, чтобы шел такой смрад, что вроде трупного запаха, как от меня».

После одиннадцати с половиной суток Броунштейн голодовку прекратил. В новом заявлении в Коллегию ОГПУ он писал: «Выслушав уверения п[омощника] н[ачальника] ЭКУ М. И. Гая, что: 1) ОГПУ не намерено превратить меня в свое полит[ическое] орудие, 2) угрозы, посулы и пр[очие] действия следователей, имеющ[их] целью выудить у меня нужные показания, больше применяться не будут, 3) что моя бывшая жена не будет арестована с целью оказать на меня давление, 4) что следствие по делу будет закончено в течение 2 недель, и во всяком случае не позже, чем в мес[ячный] срок, – я снимаю голодовку. При этом я выражаю надежду, что ОГПУ не поставит меня вновь в положение, вынуждающее меня прибегнуть к столь острому средству».

В ходе дальнейшего следствия Броунштейн-Валерианов никаких конкретных показаний не дал. В связи с этим