Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

Когда выяснилось, что главная политическая установка сводится не просто к проведению вредительской работы, а к подготовке интервенции, то в Париже был поставлен вопрос о том, чтобы как можно больше координировалась работа контрреволюционных сил, которые можно было бы собрать.

Ларичев сообщил, что отдельные акты вредительства проходили и раньше, но постепенно они стали приобретать политическую окраску. В 1929 г. состоялось совещание с главными руководителями меньшевистской группы, где было достигнуто соглашение о том, что меньшевистская организация считала не только неизбежным вопрос об интервенции, но и возможным принять участие в подготовке создания общего экономического кризиса к 1930 г.[362]

Н. Д. Кондратьев также выступил в качестве свидетеля по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП(м)». Это было связано с тем, что после того как он начал давать показания Я. С. Агранову, то вынужден был «признаться» в том, что находился в блоке с контрреволюционной организацией Громана – Суханова.

В конце февраля 1931 г. его вызвали в ЭКУ, где следователи Дмитриев и Азарьян предложили рассказать все, что ему известно о меньшевиках, возглавляемых Громаном и Сухановым. Кондратьев повторил свои показания, данные в свое время в Секретном отделе ОГПУ, однако следователей это не удовлетворило. Они сообщили, что раскрыто «Союзное бюро меньшевиков» и что Кондратьев должен будет выступить на суде в качестве свидетеля. Кондратьев согласился, попросив только исключить пункты о своей вредительской деятельности и о контрреволюционной военной работе.

Следователь Славатинский со своей стороны сказал Кондратьеву, что своим выступлением он даст окончательное доказательство своего «разоружения». Тут же были сформулированы тезисы показаний, которые он должен был сообщить на суде.

Следуя установкам следователя, на процессе Кондратьев показал, что ему приходилось встречаться с деятелями меньшевистской контрреволюционной организации: В. Г. Громаном, Н. Н. Сухановым, А. Л. Соколовским, В. А. Базаровым и рядом других лиц, но из находящихся на скамье подсудимых он не встречал никогда в этой связи Гинзбурга, Залкинда и некоторых других.

Первоначально встречи носили по преимуществу личный характер. Его встречи были более частыми с Громаном, а несколько позднее – с Сухановым. С В. Г. Громаном он стоял на различных позициях, и нередко в государственных учреждениях они «боролись друг с другом», с 1927 г. они стали ближе в своих взглядах. В 1928 г. началось его сближение с Н. Н. Сухановым.

Организация, которую якобы возглавлял Кондратьев, к тому времени оформилась. В ходе общения стало ясно, что за Громаном и Сухановым стоит организация меньшевистского характера. В свою очередь, последние тоже понимали, что за Кондратьевым стоит организация, имеющая по своему существу крестьянский характер. Кондратьев не придавал значения тому, чтобы добиться и выяснить, как называется организация, представленная Громаном и Сухановым. Он отнес момент возникновения блока между организациями к началу второй половины 1928 г., хотя формальных переговоров о блоке не было. Отношения крестьянской партии, которую он представлял, с организацией Рамзина имели несколько иной характер, чем с организацией, представляемой Громаном, Сухановым, т. е. меньшевистской. Если отношения «ТКП» и отношения организации меньшевиков можно было бы назвать блоком, то отношения с организацией «Промпартии» он не мог назвать блоком, он их охарактеризовал как соглашения.

В установках идеологического характера, «ТКП» и меньшевистская организация имели много общего. Прежде всего, понимание характера социально-экономического положения в стране. Организации стояли на позиции признания демократической республики. Форма ее мыслилась различно, могла быть принята советская форма, но без сохранения диктатуры. В области внешней политики предполагалось, что будет создано положение, обеспечивающее вхождение страны в Лигу Наций, т. к. без этого представлялось невозможным урегулирование экономических отношений с Западом. Разумеется, речь не шла о реставрации довоенного капитализма на сто процентов, так как его не было уже и на Западе.

В области тактической установки и та и другая организации считали целесообразным поддерживать правое крыло коммунистической партии и самостоятельно вести борьбу как с политикой советской власти, так и с самой советской властью.

До конца 1928 г. организация, которую представлял Кондратьев, относилась к интервенции отрицательно. В конце 1928 г. произошел сдвиг во взглядах, организация стала ориентироваться на то, чтобы использовать момент наступления интервенции в интересах борьбы с советской властью.

С января 1930 г. в связи с массовой волной коллективизации возникали вопросы о том, каковы перспективы той работы, которую вели эти организации. Лично Кондратьеву казалось, что после того перелома, который произошел в деревне в отношении коллективизации, шансов на успех тех семян, которые были брошены в этом направлении, никаких нет[363].

Большой интерес представляет заключительное выступление Кондратьева на процессе, где он говорил:

«Даже сейчас здесь я считаю возможным и необходимым сказать, что я принимал участие, активное, даже руководящее участие в контрреволюционной деятельности, руководствуясь идейно-политическими соображениями. Даже сейчас я считаю необходимым утверждать, что никакой личной материальной заинтересованности в борьбе с революцией и в частности с социалистической революцией у меня не было ни по моему социальному происхождению, ни по моему прошлому, ни по моему социальному положению. И тем не менее я участие в контрреволюционной деятельности принимал. Вот при указанных условиях я свое участие в контрреволюционной деятельности могу связать и связываю только с общим духом тех политических воззрений, которые я усвоил на протяжении своего развития. Именно эти политические воззрения привели меня к тому острому конфликту с линией политики советской власти, а тем самым и с революцией, в котором я нахожусь.

Общий дух моих политических воззрений я мог бы характеризовать как дух принятия реформизма, социального реформизма, эволюционности или постепенности в развитии. И мне казалось, что даже две революции, пережитые нами – Февральская и даже Октябрьская – лишь открывают возможности для дальнейшего глубокого преобразования социального строя, но не открывают возможности непосредственного строительства социализма. Мне казалось, что основное препятствие для этого лежит у нас в крайней отсталости, патриархальности сельского хозяйства. Поэтому я думал, что здесь, именно в этой области сельского хозяйства, попытка непосредственного социалистического строительства не может принести благоприятных результатов, а, наоборот, столкнется с жизненными интересами этой подавляющей части населения и может дезорганизовать сельское хозяйство, а тем самым – и народное хозяйство. Вот отсюда, из этой невозможности социализма непосредственно строить сельское хозяйство, я и делал заключение о его невозможности существования у нас вообще.

Сделав такое заключение, я, естественно, ответил себе, что возможности развития производительных сил сельского хозяйства, а тем самым и возможности развития нашего народного хозяйства вообще, у нас в данную историческую эпоху лежат и могут быть осуществлены на основе прежде всего частнохозяйственного, буржуазного пути. И отсюда я думал, что моя обязанность, будучи последовательным, исходя из предшествующих положений, отвергать все те построения в области политики, которые противоречат вышеизложенным