Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

Отсюда я был противником напряженных темпов индустриализации, я был противником напряженных темпов развития, в особенности тяжелой индустрии, я был противником слишком далеко идущих регулирующих мероприятий в области народного хозяйства вообще. Иначе говоря, я имел концепцию, которая, если ее сопоставить с концепцией социально-экономической политики, которую сейчас осуществляет советская власть, – была глубоко отличной от концепции советской власти.

Но пока у нас был нэп первой формации, т. е. в период с 1921 по конец 1926 г., имея вот эту реформистскую установку, как я ее охарактеризовал, я не чувствовал для себя невозможным активно и положительно сотрудничать с советской властью, и я и сотрудничал в этот период. Но вот когда, имея вот эту идеологическую установку, как я ее охарактеризовал, я столкнулся с фактом начавшегося сначала более или менее эпизодически, а потом систематически, чем дальше, тем больше – социалистического наступления, когда я увидел, что это социалистическое наступление сопровождается обострением экономических трудностей и классовых противоречий, и даже политических противоречий в стране, когда я, переоценивая и тенденциозно оценивая положение, отсюда делал заключения о неизбежности краха социально-экономического и политического строя в стране, – я сделал вывод, что та система, которой я придерживаюсь и которую я уже здесь охарактеризовал кратко, которая пришла в полный конфликт с новой установкой советской политики, – что это та система, при помощи которой я обязан противодействовать новому порядку. Это противодействие началось, и началось, в сущности, с легальной оппозиции. Но всякая политическая борьба имеет свою логику, и, начавшись с легальной оппозиции, эта борьба привела меня постепенно и к различным формам нелегальной и преступной борьбы, которая вот здесь достаточно рельефно была выявлена, вплоть до – в конечном итоге – установок вредительского характера, вплоть до признания в той или иной форме необходимости использования интервенции.

Теперь, в итоге сомнений, начало которых относится уже к началу 1930 года, в итоге многочисленных анализов, проведенных совершенно свободно и без всякого давления извне, – я пришел к следующим выводам по поводу как моих взглядов, охарактеризованных здесь, так и действий, которые из них вытекали. Прежде всего я убедился в том, что мое понимание сущности социально-политического развития, которое я характеризовал, было по существу ошибочным, а по своим результатам контрреволюционным. Далее я убедился в том, что, хотя по субъективным моим устремлениям моя идеология, как мне казалось, отвечала интересам очень широких трудящихся масс, в особенности крестьянской среды, из которой я вышел, но объективно оказалось, что моя идеология отвечала интересам лишь определенной, наиболее буржуазной и даже определенно кулацкой части деревни и интересам буржуазной реставрации вообще.

В-третьих, мне стало ясно, что в значительной мере в силу указанных только что обстоятельств даже та идеология, которой я придерживался и которая, оказалось, имеет известную почву в действительности, даже эта идеология не встретит сочувствия масс. Я отсюда сделал заключение, что политическая борьба против советской власти, даже ведущаяся под флагом такой партии, которую я пытался организовать, не встретит сочувствия страны, и еще меньше сочувствия должна встретить политическая борьба таких групп, как меньшевики или, скажем, инженерный центр.

Четвертое. Мне сейчас вполне ясно, что в силу только что сказанного всякая политическая борьба даже в идейном выражении начинает в силу внутренней логики вещей вырождаться и приводит либо к признанию на практике вредительских действий, системы вредительских действий, либо к принятию интервенции. Я шел бы даже далее – я считаю, что не только нелегальная борьба, но, строго говоря, всякое отклонение от основной принятой государственной линии в столь ответственный напряженный момент строительства, который мы имеем сейчас, даже в форме легальной оппозиции, при неосторожном отношении к этому является лишь этапом предварительным, вступив на который последовательный человек неизбежно придет к дальнейшему этапу, т. е. он проделает весь тот путь, который был проделан нами.

Учитывая все эти обстоятельства, я не только считаю ошибочными свои теоретические идеологические установки, но в то же самое время считаю преступной всю свою практическую деятельность, поскольку она была направлена на задачи борьбы с советской властью, на задачу борьбы со строительством в Советском Союзе».

Далее Кондратьев указал на основания, которые привели его к такого рода переоценке ценностей, и в заключение отметил, что считает «по совести обязанностью каждого гражданина Советской республики не только честно, но и вполне активно содействовать быстрому, наиболее успешному и полному осуществлению задач, выдвигаемых генеральной линией или программой политики, проводимой советской властью»[364].

Бывший прокурор Б. А. Викторов считал, что утвердительный ответ Кондратьева на вопрос государственного обвинителя о реставрации капиталистических отношений сыграл решающее значение в судьбе подсудимых по делу «Союзного бюро», так как своими показаниями Кондратьев подтвердил наличие устоявшихся связей между «контрреволюционными» организациями и их лидерами, единство в целях и задачах политической деятельности по свержению советской власти и реставрации капиталистических отношений в стране[365]. С этим невозможно согласиться, т. к. это был не процесс, а спектакль, в котором финал был известен.

Специальное присутствие Верховного суда СССР по делу контрреволюционной организации меньшевиков, рассмотрев в открытом судебном заседании с 1 по 9 марта 1931 г. дело контрреволюционной организации «Союзное бюро» ЦК РСДРП(м) по обвинению:

1) Громана Владимира Густавовича, 56 лет, сына домашнего учителя, получившего высшее образование, несудимого, по специальности экономиста, бывшего члена президиума Госплана, члена РСДРП с момента ее образования до 1922 г., а затем с 1925 по 1930 гг. снова члена РСДРП (меньшевиков);

2) Шера Василия Владимировича, 47 лет, получившего высшее образование, несудимого, бывшего члена правления Государственного банка СССР с 1923 по 1930 гг., члена РСДРП (меньшевиков);

3) Суханова Николая Николаевича, 48 лет, сына служащего, получившего высшее образование, несудимого, по профессии литератора, члена РСДРП (меньшевиков) с 1917 по 1920 г. (группа Мартова), с 1929 г. члена РСДРП (меньшевиков);

4) Гинзбурга Абрама Моисеевича, 52 лет, сына купца, получившего высшее образование, несудимого, по профессии экономиста, члена РСДРП (меньшевиков) с 1897 по 1921 г., а затем с 1926 по 1930 г.;

5) Якубовича Михаила Петровича, 39 лет, происходящего из дворян, несудимого, получившего среднее образование, бывшего заместителя начальника сектора снабжения Наркомторга СССР, члена РСДРП (меньшевиков) с 1908 по 1921 г. и с 1927 по 1930 г.;

6) Соколовского Арона Львовича, 47 лет, из мещан, несудимого, получившего высшее образование, по специальности экономиста, члена ЦК объединенной еврейской социалистической партии с 1906 по 1920 г. и с конца 1927 до 1930 г. члена РСДРП (меньшевиков);

7) Залкинда Лазаря Борисовича, 45 лет, сына служащего, несудимого, получившего высшее образование, по специальности экономиста, члена РСДРП (большевиков) с 1903 по 1907 г. и члена РСДРП (меньшевиков) с 1917 по 1921 г. и с 1924 по 1930 г.;

8) Волкова Ивана Григорьевича, 47 лет, сына крестьянина, бывшего рабочего, несудимого, бывшего экономиста ВСНХ СССР,