Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

Впрочем, под конец жизни Константина VIII вроде бы Зою сватал император Конрад II для своего сына Генриха, но, поскольку жениху было в 5 раз (!!!) меньше лет, чем невесте (т. е. всего 10), ни о каком естественном продолжении рода речи тут идти не могло, и было очевидно, что таким образом хитрый западный император хотел прибрать к рукам империю восточную, на что василевс согласия, естественно, не изъявил. В принципе такой же расклад мог получиться, выйди в начале XI в. Зоя замуж за Оттона, тогда б и дети были, и вся история Европы пошла бы по-другому – но Оттон, как было сказано, умер. Пселл об обоих этих проектах умалчивает.

И вот смерть пришла и за Константином, благо дала ему заранее это почувствовать и хоть что-то предпринять. Вопрос с престолонаследием наконец-то надо было решать. Пселл рассказывает: «Почувствовав приближение конца, он, то ли вняв чужим советам, то ли сам поняв эту необходимость, стал искать наследника, которому собрался отдать в жены среднюю дочь (по возрасту резоннее было б выдать младшую, Феодору, теоретически еще способную родить, но та предпочитала молитвы радостям Афродиты – зато Зоя с радостью ухватилась за возможность расстаться с девственной плевой, если таковая у нее еще сохранялась. – Е.С.). Однако, поскольку он никого из членов синклита до того времени не наметил, ему было трудно сделать определенный выбор (согласно Скилице, первым кандидатом был Константин Далассин, но он находился далеко от столицы, решение нужно было принимать незамедлительно. – Е.С.).

Жил в то время некий муж – один из первых в синклите, возведенный в сан эпарха (это царственное достоинство, хотя и без пурпура), который с ранних лет был женат и потому оказался негодным в преемники. Родом и достоинством он был самым подходящим человеком, но к жене своей относился отнюдь не по-философски, и из-за этого его женитьба на императорской дочери представлялась всем весьма затруднительной. Так обстояли дела с этим мужем. Но император Константин, которому приближающаяся смерть не позволяла быть чересчур разборчивым и уже не оставалось времени для раздумий, признал прочих недостойными царского свойства и на всех парусах души своей устремился к этому мужу. Зная, однако, что его жена (т. е. Романа Аргира, о котором сейчас речь, сам василевс был давно вдов. – Е.С.) противится этим планам, он сделал вид, будто сурово гневается на мужа и послал людей, чтобы подвергнуть его жестокому наказанию, а ее принудить к отречению от мирской жизни. Не разглядев тайного замысла и не поняв, что царский гнев – одно притворство, жена сразу же поддалась на уловку, обрезала себе волосы, сменила одежды на черные и ушла в монастырь. Роман же (таково было имя мужа) прибыл во дворец, чтобы породниться с царем, и как только увидел прекраснейшую из дочерей Константина, так сразу и вступил с ней в царское супружество. Ее же отец, прожив ровно столько, сколько надо было, чтобы увидеть свершение брака, умер, оставив власть зятю Роману» (там же, 9—10).

Скилица излагает дело иначе: умирающий василевс просто предложил Роману на выбор: жениться или быть ослепленным; тот любил свою жену и колебался, но она самоотверженно решила спасти мужа ценой пострига. Так она ушла в монастырь, а он – на брачное ложе. Но если Зоя на что-то этакое рассчитывала, то просчиталась. Анатомия с физиологией приготовили ей пренеприятнейший сюрприз в виде полового бессилия супруга, 60-летнего псевдофилософа[94]. Но, как говорится, по мощам и елей. Она сама была уже бесплодна, и все это понимали – пожалуй, кроме нее. Вот Пселл, например: «Предпочтенный другим и удостоенный диадемы, он поверил пророчествам и вообразил, будто сможет находиться на престоле долгие годы и даст начало роду, из которого выйдет много царей; при этом он, казалось, и не понимал, что дочь Константина, с которой он соединился после прихода к власти, уже вышла из возраста, когда можно забеременеть, и чрево ее сухо для деторождения (ей было уже пятьдесят, когда она вышла замуж за Романа). Но собственные желания были для Романа выше неспособности тела, поэтому он, пренебрегая главным условием, без которого невозможно зачатие, обратился за помощью к тем, кто хвастал, будто они умеют одолевать и вновь возбуждать природу, и велел умащать и притирать свое тело, предписав то же самое и жене. А она старалась и того больше, совершала множество магических обрядов, подвешивала к телу какие-то камешки, прикрепляла амулеты, обвязывалась веревками и носила всякую чепуху на теле. Однако, поскольку надежды не оправдались, император от всего этого отказался и стал уделять жене все меньше внимания. А был Роман, говоря правду, характером вялый и телом расслабленный – ведь он десятью годами был старше царицы» (там же, Роман III, 5). Впрочем, позже Пселл приводит и иные версии: «Этот царь оказался неспособен к общению с женой. То ли он с самого начала стремился к целомудренной жизни, то ли, как утверждают многие, предался любовным утехам с другими женщинами, во всяком случае Роман пренебрегал царицей, от соитий с нею воздерживался и питал отвращение ко всякому общению с Зоей. А она возненавидела Романа из-за оскорбления, нанесенного в ее лице царскому роду, и особенно из-за страсти к соитию, которую – вопреки возрасту – поддерживала в ней изнеженная жизнь во дворце» (там же, 17).

Итак, первый долгожданный блин оказался для Зои комом, и ее «волновали две вещи: недостаток мужниной любви и невозможность тратить деньги без счета, ибо император закрыл для нее дверь казны, опечатал сокровищницу, и жила она на отмеренные ей суммы. Поэтому она возненавидела царя и советчиков, которых он слушался» (там же, 6).

Диль отметил: «Эта золотоволосая женщина, изнеженная и глуповатая, имела еще к тому же довольно опасную наследственность. Внучка Романа II, умершего в молодости от последствий невоздержной жизни, и знаменитой и распутной Феофано, дочь такого любителя кутежей, как Константин VIII, – ей было от кого унаследовать крайне влюбчивый темперамент, который вскоре проявился. Очень гордая своей красотой, уверенная, что она неотразима, взбешенная тем, что пришлось потерять в гинекее лучшие годы молодости, полная неудовлетворенного пыла и поддаваясь соблазну неизвестного, она, имея полных пятьдесят лет, должна была скоро заставить и двор, и весь город говорить о своих похождениях, которым предавалась с таким пылом и так необузданно, что современники иногда сомневались, владела ли она вполне рассудком». Зоя начала отчаянно блудить. Сначала сошлась с Константином Артоклином – как пишет Пселл: «Исполняя секретарские обязанности у царя