Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

искренне плакать или смеяться, тогда и начинается наш закат. Мы словно цепенеем, а в таком состоянии человек не приносит пользы ни себе, ни обществу, ни Церкви. Взрослые часто поддаются искушению сказать детям, чтобы они «не вмешивались куда не следует». Но христианин – это как раз тот, кто вмешивается, действует, побеждает уныние, даже духовное, и готов рисковать.

Наш Бог рождается младенцем и обладает такими качествами счастливых детей, которые заставляют нас восхищаться и благоговеть: Он живет настоящим, все понимает и не суждает, доверчив, любознателен, полон энтузиазма, способен восторгаться и радоваться.

Дурное настроение никогда не было признаком святости, скорее наоборот. Обычно христианская радость идет рука об руку с чувством юмора – это очевидно, например, у святого Томаса Мора, чью «Молитву о добром расположении духа» я читаю каждый день вот уже более 40 лет, или у святого Филиппа Нери, основателя конгрегации ораториев. В середине XVI в. он начал собирать вокруг себя бедных детей, как мальчиков, так и девочек, и приобщать их к богослужениям, одновременно развлекая песнями и играми, которые тоже были частью воспитательного процесса. Как истинный мистик, Нери верил в людей, в их энергию и способность быть вместе. Зная, что эгоисты обычно глубоко несчастны, а большинство бед происходит от безмерного самолюбия, он посвятил себя служению другим, ведь «рай не для ленивых». Один венский социолог добавляет: рай должен быть местом, где смеются от души, куда попадут те, кто спасся от ада отсутствия юмора и чистилища серьезности. Вечно мрачный, ригидный человек зажат, а юмор – прямой путь к обратному, то есть к свободе. Если можешь улыбнуться чему-то, значит, ты способен это изменить. Вот почему дети и святые – великие революционеры, а Господь – величайший из всех: «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1Кор. 1:27).

Юмор – это подлинная мудрость. Он укрепляет связь между людьми, ведь смеяться вместе легко, а в одиночку почти невозможно.

В Южном Судане живет племя скотоводов динка, которое я посетил во время апостольской поездки в феврале 2023 г. Они совсем не так, как мы, реагируют на чужое, незнакомое, в том числе на белых людей, которых называют красными, потому что под африканским солнцем мы обычно выглядим обгоревшими, словно перцы. Если в других местах на чужака смотрят с подозрением, страхом, настороженностью, то динка встречают новое и необычное с улыбкой, а дети – с открытым смехом. Изумление вместо замкнутости. Любопытство вместо предрассудков и скрежета зубов. Хороший урок даже из этой истерзанной земли.

Улыбка ломает барьеры, создает связи, соединяет разные, порой даже противоположные реальности. А поскольку смех заразителен, он легко становится своего рода социальным клеем. Там, где смеются, царит дух мира и согласия, потому что люди проявляют друг к другу искренний интерес, здоровое любопытство, не свойственное zizzanieri[183] – так в Аргентине называют тех, кто прячется в тени и распространяет яд злобы и сплетен, вместо того чтобы открыться свету и дарить окружающим живительный эликсир улыбки. Даже врачи считают смех целебным, поскольку он снижает уровень стресса, повышает количество антител в организме и болевой порог.

Везде и всегда zizzanieri не только разносчики заразы, более или менее осознанно распространяющие зло, которым сами поражены. Это еще и отчаявшиеся люди, лишенные надежды. А отчаяние не смеется – в лучшем случае оно насмехается. В насмешке нет улыбки, потому что она извращает юмор. Тактика насмешки, активно используемая СМИ и даже политиками, есть не что иное, как показатель депрессивного, самодеструктивного общества, в котором потребность разрушать превалирует над стремлением строить, а инстинкт смерти подавляет радость жизни.

А несгибаемая, веселая девочка по имени Надежда – радостная девочка, которая всегда жаждет большего, проникает повсюду, наслаждается жизнью и не бежит, чтобы прибыть, а приходит, чтобы побежать, – знает, в чем наше благо.

Я познакомился с ней в своей семье, она была спутницей моих детских игр. Юношей я обнял ее, и она стала моей невестой той весной, что изменила мою жизнь навсегда. В какой-то темный день потерял ее из виду, думал, что она отдалилась, покинула меня, но это я избегал ее взгляда. А потом дал себе слово следовать за ней всегда, ведь ее небеса уже здесь, на земле.

24

Почему лучшие дни еще впереди

«Наш мир достиг критической точки, дети больше не слушаются родителей. Конец света не за горами». Не стоит игнорировать подобные высказывания, поскольку они защищают от риторики, от которой не застраховано ни одно поколение. Как правило, судьба каждого предыдущего поколения кажется хуже, чем последующего, порой даже катастрофической. Эта касается и нас – моих братьев, сестер и меня, молодых аргентинцев 1950-х, детей и внуков эмигрантов, которые прошли через ад, но благодаря их усилиям мы жили в целом лучше. Тут, как говорится, «нет ничего нового под солнцем»[184]: в 1920-е гг. Генри Форд, человек, совершивший революцию в автомобилестроении, не стеснялся критиковать «мягкотелую» молодежь своего времени, называя ее рассеянной и апатичной. Ту самую молодежь, которую потом прославили как The Greatest Generation – «величайшее поколение», ведь именно оно преодолело Великую депрессию и ценой огромных жертв победило во Второй мировой войне. И так далее – вперед и назад во времени и пространстве. Даже гениальный ум, похоже, не спасает от этого заблуждения: великий писатель и поэт эпохи раннего Возрождения Джованни Боккаччо считал «современную молодежь», то есть молодых людей второй половины XIV в., изнеженной и слабой. И неважно, что именно эта молодежь заложила основы Ренессанса.

Но фраза, открывающая эту главу, принадлежит не поколению моих дедов и не нашему угрюмому современнику, хотя вполне могла бы, ведь все мы слышали нечто подобное. Ей как минимум 4000 лет, и она начертана иероглифами египетским жрецом. А если перенестись еще на тысячелетие назад, нечто подобное найдется в клинописи на глиняных сосудах древнего Вавилона.

На самом деле причитания в духе o tempora, o mores[185] и «раньше было лучше» старше самого Цицерона. Можно сказать, они стары как мир, и хотя потерянным раем каждый раз называют разное время, оно «не так уж далеко» от настоящего, из которого о нем тоскуют.

Но если на индивидуальном уровне попытки остановить время выглядят безумными, порой жалкими, то соблазн окрасить в розовый цвет все трудности прошлого в противовес настоящему – это не только антиисторический мираж, но и в каком-то смысле антихристианское мировоззрение, далекое от веры. Ведь ученики Христа – не хранители «старых добрых времен», а Иисус – не реликвия, не музейный экспонат двухтысячелетней давности и не герой ностальгических историй о том, как «было в наше время…». Христиане должны свидетельствовать о Его живом