Величие. Книга 2 - Мария Тиамат

ничего больше не добавило. «Надо сперва подождать, – решил Пьерше. – Если не подействует, тогда ещё…» Перед внутренним взором замелькали минувшие события бала, но даже его сногсшибательное выступление в дуэте с Арэйсу и забавная шпилька княгине Яршис, которую ещё долго будут пересказывать в салонах, не возбуждали никаких эмоций. Он так увлёкся попытками возродить хотя бы отзвук самодовольства, что не расслышал голоса Аурелия:

– Хватит.

Моргнув, Пьерше обнаружил, что бутылка исчезла из пределов досягаемости.

– Верни сюда, – возмущённо потребовал он.

– Ничего я тебе не верну, – отрезал Аурелий. – Соображаешь, что делаешь?

– Наверное, – скептически протянул граф, складывая руки на груди.

Император отдал бутылку слугам и, остановившись у светлеющего окна с тёмно-серой, бесцветной зимней дымкой, печально посмотрел на друга. И это его выражение странным образом значило больше, чем слова, – даже если друзья думали о разном, чувства их точно были схожи.

– Я думал, она хоть как-нибудь отметит моё назначение, – вырвалось у Пьерше. – «Отрадно слышать!» – язвительно передразнил он мать. – Полгода уже прошло, больше! И ничего, никакой реакции. Я знаю, это глупо… Но я до последнего надеялся, что она по какой-то причине просто не знает об этом. Почему она не могла сказать, что я молодец, что она гордится мной, что угодно?.. Но не таким тоном. – Его голос задрожал. – Неужели ей действительно всё равно?! Даже если бы я умер? – со злостью воскликнул он, обращаясь к Аурелию, словно тот знал, но намеренно скрывал правду. Аурелий примирительно поднял руки, но Пьерше не дал ему и слова сказать. – А ты знаешь, что она ответила, когда я как-то её спросил, зачем она меня родила?

– Что? – эхом повторил Аурелий.

– Что ей так было надо! – в исступлении, с бешенством воскликнул Пьерше. – Вот и всё… Мне кажется, она бродячих собак любит больше, чем меня.

Так же резко, как и произошла вспышка, он сник. Устало уронил голову на руки – помятый, выдохшийся, лишившийся прежних мечтаний.

– У всех, что ли, сыновья министрами становятся? Я думал, она изумится, смутится, скажет, что недооценила меня… – растерянно, с отчаянием проговорил он. – Её отношение мне известно, но я всё равно был уверен, что на этот раз всё выйдет по-другому. Не знаю почему.

Пьерше штормило – то ли от выпитого, то ли от переполняющих эмоций, и только обжигающе-горячие слёзы ощущались явственно и несомненно.

– Да, знаю, – мягко улыбнулся Аурелий. – Как будто в глубине души всегда ждёшь. Эта надежда цепляется за самые невероятные предлоги и никак не хочет умирать.

Пьерше лишь покачал головой. Его спина задрожала, и он закрыл лицо ладонями. Аурелий уселся рядом, сжимая его плечо.

– Плачь, я никому не скажу.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме тяжёлых, прерывистых вздохов.

– Кэрелу ни за что не говори, – попросил Пьерше спустя паузу, успокаиваясь. – Ладно?

– Ладно. Давай я попрошу чаю?

– Что? Нет, ни в коем случае! – запаниковал, вздрогнув, граф. – Нельзя, чтобы меня увидели в таком состоянии.

Вид его и правда оставлял желать лучшего: опухшие, покрасневшие глаза никак не вязались с прежним галантным обликом.

– Я выйду за дверь и сам возьму поднос у слуг, – пообещал Аурелий.

Однако, пока в коридоре раздавались голоса, Пьерше простоял лицом к окну, чтобы никто, даже мельком заглянувший, не смог заподозрить что-то неладное. «Я ей никто. Пустое место, – стучала в голове одинокая мысль. – Но почему? Почему? Разве не говорят, что женщины любят своих детей инстинктивно, безусловно? В чём тогда мой изъян?»

Щёлкнул дверной замок – Аурелий вернулся с подносом. Звяканье фарфора и воркование кипятка наполнили комнату пряным ароматом, щекочущим нос. «Как странно, – поёжившись, подумал Пьерше. – Где же утреннее солнце? Света как будто всё больше – а рассвет не настаёт».

– Знаешь, когда моих родителей убили, стояло такое же серое утро, – тихо произнёс Аурелий. Он уже разлил чай, и Пьерше, вернувшись в кресло, пододвинул к себе чашку, пока друг продолжал: – Может быть, не случайность, что наш разговор состоялся в точно такой же день. У меня тоже было много иллюзий, что однажды наша семья станет целой. Что я смогу этого добиться. Возможно, я надеялся заслужить уважение отца и таким образом добиться снисхождения для матери. Наверное, я жил в этих мечтах, в идеальном будущем. Но когда это всё произошло, до меня в первый раз дошло настоящее положение вещей. И больно было не столько от невозможности что-либо исправить, а от необходимости столкнуться лицом к лицу с собственным несовершенством. До тех пор, пока ты надеешься что-то изменить, ты идеализируешь и себя в том числе.

– И что же ты в итоге решил? – тускло поинтересовался Пьерше.

– Я заставил себя принять тот факт, что это была ошибка родителей. Они были неправы. Они причинили мне боль. И я за это на них зол. Но… – Аурелий вздохнул. – В конце концов это даёт освобождение, осознание, что я отдельная личность. И, признавая это, я могу уже сделать свой собственный жизненный выбор. Например, уделять как можно больше внимания своей семье. Разбираться в прошлом родителей, даже если они намеренно его скрывали. Это мой выбор и моё желание. Ты тоже должен найти для себя такой вот ответ на вопрос. Что тебе эта боль даёт?

– Не знаю, – мрачно хмыкнул Пьерше. – Боль она и есть боль. Боль и пустота. Из неё ничего не рождается.

– Это не ответ, а значение, которое ты приписываешь боли. «Не падай духом» – как ты мне говорил? – усмехнулся Аурелий, хлопая его по колену. – На всё нужно время.

– Вот ведь… используешь чужие приёмчики, – вернув горькую усмешку, укоризненно погрозил пальцем Пьерше. Вяло отхлебнул чаю. – А ты ведь с Юйсинь тоже нечасто виделся?

– Её не пускали, – коротко ответил Аурелий. – Я так и не понял, из-за чего. Она не выглядела интриганкой. Сперва я полагал, что дело в личной неприязни между родителями, но старый гувернёр заверил меня, что отец был по уши влюблён в матушку. Ничего уже не понимаю…

– А прогнать с глаз долой императрицу – это похлеще, чем от ребёнка избавиться, чтобы не мешался под ногами, – мрачно согласился Пьерше. – Она всё-таки тоже лицо страны. Но ты знаешь, любовь штука такая… порой весьма переменчивая. Может быть, к настоящей любви, как у вас с Шиа, это не относится, – поспешно добавил он. – Но в большинстве своём, уж поверь мне! Там всегда примешано слишком много других чувств. Кстати, сколько писем тебе передал старик?

– Прилично, но они краткие и не описывают никаких внешних событий. Дядя Терпций поддерживал связь с воспитателем почти вплоть до своего исчезновения. Отец перестал писать вскоре