Шальная Крада - Евгения Райнеш

class="p1">— Ты заходи, — кивнул Белотур, поглядывая на рослого черногривого коня, которого вел к нему через двор конюх. — Тем более что… Кажется, мой младший какое-то время уже на тебя любуется.

Крада обернулась вместе с воеводой на крыльцо. Оттуда и в самом деле смотрел на нее, не отрывая глаз, светлый и долговязый, как молодой тополек, парень. Когда понял, что его заметили, застыдился и стремительно скрылся за фигурными балясинами.

Белотур только хмыкнул, но, кажется, тут же забыл, сел на коня и поехал куда-то по своим делам.

А на следующий день приехали заставские ратаи. Крада не решилась подойти, смотрела тайком из-за угла, как они весело обливались водой из ведер на холодном осеннем ветру. Фыркали, крякали, кричали, перебрасывались шутками. Раздетые по пояс, пропыленные дальней дорогой, замерзшие, но такие счастливые. У Крады заныло сердце, она знала их всех до единого, но ни к одному не могла подойти, чтобы спросить: как там дела в Заставе?

Нашли ли новую весту? Как поживает Чет? Надежно ли упокоился старый ведун Олегсей? И еще много-много других мелких новостей, которые сейчас вдруг оказались для нее так важны. Но на следующее утро заставская рать с большой частью городищевской выступила в Приграничье. Белотур все-таки собрал поход, чтобы навести порядок вокруг Яркиных Вешек и многих других селитьб, что страдали от мертвяков.

В городищенском ставе сразу стало в два раза тише, и теперь привычной суеты как-то даже не хватало. А через три дня вернулись несколько ратаев из тех, что ушли в поход.

Трияра как раз не было в лечебне, накануне он уехал в своей волшебной конной повозке куда-то за Городище — у знатного боярина не могла разродиться жена. На ежедневную лечбу он оставил Краду. Она приготовилась обработать уже привычные и почти всегда одинаковые раны или вправить не менее привычный вывих, и не чаяла каверзы, которая узлом на нити Мокоши ее поджидала.

Прямо на полу в перевязочной лежал, как мешок с картошкой, мертвенно-бледный ратай без каких-либо внешних повреждений, но с белыми от ужаса глазами. Он был вдоль и поперек обвязан толстой просмоленной веревкой. Еще двое с явным замешательством стояли рядом, бессильно опустив руки. Когда Крада вошла, посмотрели на нее с надеждой.

— Чего вы его так? — удивилась она. — Перепуганный — да, а вроде смирный. И где ранения? Крови не вижу.

На щеке у мужика виднелись три алых свежих царапины, ну, и все.

— Так он себя не помнит, — кивнул один из приведших мужика в лечебню.

— Как это? — удивилась Крада.

— Не в себе совсем, кидается, как лютый зверь. Или забьется в угол и рычит. Как бы чего не вышло. Либо кого-то покалечит, либо себя на Горынь-мост по дикости отправит. А у него жена недавно родила, дочь — совсем крошка.

— Веревки ослабьте, — сказала Крада. — Иначе руки-ноги почернеют, придется отрезать. Руки-ноги отрезать, а не веревки.

— Да как? — первый мужик уставился на нее. — Вырвется же, бед наделает.

— Просто ослабьте, — повторила Крада. — Но… Что случилось-то?

Один из сопровождающих ратаев развел руками:

— Тут… Мы и от Городища-то недалеко ушли, день да ночь с небольшим в пути. Все как обычно в походах. Нелюдь, когда рать идет, если она в своем уме, то не высовывается, а сумасшедшей, видимо, в тех краях не водится. Люд вечером от общего костра отошел, нет его и нет. Лизко…

Ратай кивнул на второго, растерянно глядящего на связанного Люда.

— Вот он, его сотоварищ закадычный. Пошел искать, увидел клок от ратной куртки на кусте, понял: что-то не так… Нашел под утро, еле догнал. У Люда морда перекошена, глаза, вон, посмотри, до сих пор — белые, от ужаса выкаченные, кричит дурниной, когда к нему Лизко попробовал подойти. Никого не узнает, отбивается, будто не сотоварищи ему помочь хотят, а шишиги лесные толпой навалились. Ничего не помнит, ни в чем не соображает. В общем, догнали еле-еле, скрутили. Так как отошли от Городища недалеко, наши десятники решили, что легче его обратно доставить, чем с собой непонятно еще куда тащить. Вот мы доставили, а теперь нам рать догонять нужно.

Несчастный Люд трясся постоянной мелкой дрожью, словно ему было очень холодно.

— Лечец Крада, — жалобно спросил его сотоварищ Лизко. — Ты ему поможешь?

Она не могла обещать, пока не поймет случившегося. А еще сомневалась, что даже Трияр сможет это определить. Опытный лечец берется только за повреждения телесные, но никогда не связывается с тем, где затронут дух, первооснова человека. И не собирается туда заглядывать.

— Не знаю, — честно ответила Крада. — Но я попробую.

Они вышли с надеждой в глазах и сердцах. Им совестно было оставлять Люда в опасности, но долг звал вперед. Крада наклонилась над пострадавшим:

— Ну, и что с тобой случилось?

Неожиданно он рванулся, запутался в веревках, мазнул по Краде затравленным взглядом.

— Ккккттт? Гддд? — невнятно промычал.

— Ты в надежных руках, — успокоила его Крада. Сама не очень веря в это.

Белые глаза. Беспамятство. Ужас от того, что ничего и никого не узнает.

Это говорил Бер, когда рассказывал о Чаяне, маме Крады, проглотившую стыть. Темную бесформенную нелюдь, которая засыпает весной и просыпается к середине осени. Ждет в лесу, подселяется в человека через вдох, заставляет забыть всю его жизнь до этого момента.

Ладно, хуже уже не будет. Не станет Трияр возиться с безумцем, отправит к родным, а уж те начнут искать походящего ведуна, который умеет работать с подселенной нелюдью. Но таких ничтожно мало. Пока найдут, Люд от тревожного сердца уйдет за Горынь-мост.

Как там говорил Бер? Жар и полынь. Вообще-то логично. И то, и другое помогает изгнать нечто, занимающее человеческое тело. Не любят их подселенцы. Она кликнула Стешку, расторопную девку, которую первой встретила на дворе лечебни, велела пожарче растопить баню.

Еще кликнула ратая, который сегодня дежурил при недужных, перетащить несчастного Люда в парилку. И Стешка, и ратай посмотрели, как на спятившую, но ничего не сказали. Выполнили все, что велено. Раз Трияр в свое отсутствие старшей назначил, так тому и быть.

Сама Крада между тем нашла среди баночек Трияра настой полыни, тут уж она точно не боялась ошибиться, так как запах этот нельзя спутать ни с чем иным.

В жарко натопленной бане бедного связанного Люда прислонили к стене, он сразу начал заваливаться на бок. Крада