Шальная Крада - Евгения Райнеш

Крада поднялась, чувствуя, как все еще немного дрожат от слабости ноги.

— А вот за это — добре, лечец Трияр. Что не выгнал, разрешил и дальше с тобой работать.

Возвращаясь к своему виталищу, Крада вдруг поняла: наступила очередная неделя — последний день в седмице, в который никто ничего не делает. Городище погрузилось в хмельное веселье.

Время после Осенин и до первого прочного покрова — самое тяжелое. Дни становятся все короче, прямо на глазах черная хмарь, чвакая загустевшими лужами, отъедает у света кусок за куском. Загадочный ранее свет фонарей теперь тускнеет, еле коптит сквозь промозглую осеннюю сырость. Знобит от запахов прелой листвы.

В Городище Крада особенно остро переживала и раннее-то самую нелюбимую пору. В эти мрачные времена люди сбивались в компании в поисках тепла и живы. Все едальни и постоялые дворы вечерами были переполнены.

А улицы — пусты. Крада слышала, как ее тихие шаги разносятся от мостовой, отражаются эхом от промозглых стен. Холодно.

Оставив позади темную предзимнюю хмарь, она поморщилась. Устала в лечебне, хотелось тишины, но у Лукьяны в этот вечер было многолюдно и шумно. Девушка с трудом нашла свободное место в углу, глазами поискала Лукьяну или Милоша. Их не было видно, зато целая толпа незнакомых, нанятых на вечер подавальщиков металась с блюдами и кружками туда-сюда из раскрытых кухонных дверей. Сквозь нестройный гам временами прорывался неприятный звук, который Крада затруднялась определить. Будто что-то кричало… Нет, даже не кричало, а скрежетало покалеченным горлом. Так могла бы надрываться мертвая птица, которой свернули шею, если бы птицы становились ходячими мертвяками.

Когда звук вырос, заполнил собой все вокруг, Крада поняла: все глаза гостей едальни устремились в одну точку. В углу у самого входа расположился древний старик в дряхлом зипуне. Лицо его сплошь заросло серыми волосами, которые уже даже не напоминали бороду, а просто висели вдоль щек, спускаясь к плечам поникшими патлами. На коленях старик, чуть наклонив к груди, держал бандурку. На крыловидном деревянном корытце блестела натянутая струна, которая и издавала под скрюченными пальцами пронзительный, заставляющий морщиться звук. Левая сторона бандурки заканчивалась жуткой головой неведомого чудовища — ребристой, с наростами и золотистыми глазами. Корпус украшала резьба — несущийся конь с развивающейся гривой и летящая птица.

Старик устремил поверх голов невидящий белый взгляд, пальцы двигались по инструменту уверенно, но наощупь. Он был слеп.

— Эй, — со злостью крикнула через всю трапезную Лукьяна, тут же появившаяся невесть откуда. — Я тебя покормлю, только заткни свою гуслу.

— Что? — вслух удивилась Крада, а какой-то мужичок, мочивший в хмельной кружке усы за соседним столом, ответил:

— Гусла. Струна. Никтор — блаженный, зачем-то играет на одной струне, а надо на…

Мужик повертел в воздухе растопыренной ладонью:

— На многих. У нас гусляров уважают, даже кулачные бои под тренькание гуслей проходят, только — настоящих, а не это вот…

Слепой гусляр между тем на мгновение остановил чуткие, невероятно подвижные пальцы и громко произнес, повернув голову в сторону Лукьяны:

— Я не побираюсь, а зарабатываю…

Ту же, словно прорвало плотину, по трапезной прошел рокот:

— Иди, зарабатывай в другое место!

— Сколько можно?

— Зуб разболелся от этого нытья

— Бери, пока дают, и проваливай!

— Мочи нет, это заунынье терпеть…

Никтор же, не обращая на гневные крики, опустил голову и опять принялся перебирать струны. К нему подскочили два молодца в одинаковых рубашках и очень похожих — кудрявых, каштановых, с маленькими круглыми глазками — наверное, братья. Схватили с двух сторон за локти, приподняли, да и вынесли вон из трапезной.

Крада зачем-то пошла за ними.

Никтор сидел на земле у крыльца, уставившись невидящими глазами вдаль. Руки, крепко вцепившееся в гуслу, выбивали из нее все те же ноющие звуки, только уже гораздо более тихие. Не такую раздражающую. Показалось ли, что по щекам гусляра от невидящих глаз вниз прошли блестящие дорожки, утопая в глубоких морщинах вокруг рта?

Краде стало безумно жалко старика. Она подошла совсем близко, осторожно тронула его рукав:

— Вставай, дедушко. Холодно, заболеешь.

Он шарил по земле свободной от гуслей рукой, нащупал свою палку с набалдашником, схватился.

— Ты кто? — подбородок остро вытянулся на звук голоса Крады, ноздри затрепетали, словно Никтор пытался по нюху распознать говорившего.

— Я просто постоялица здешняя, — Крада настойчивей потянула его с земли. — Так вставай же, я помогу…

— Звать-то как ту, что откликнулась на древний зов?

Краде неловко было говорить: ни на какой зов она не откликалась, а просто поддалась жалости и уважению к старшим, кои всегда пытался привить батюшка. Не совсем, конечно, чтобы привил, но все-таки девушка терпеть не могла, когда обижают стариков.

— Крада я, дедушко. Не местная, издалека.

— Крада? — повторил он, словно не веря своим ушам. — Имя-то какое… Неужели… веста? Из самой Капи?

Он воспрял духом, тут же забыл недавнее унижение, жадно таращился белыми зрачками на Краду, не видя ее.

— Да не веста я уже, — стараясь сдержать раздражение, ответила Крада. — Что ж вы все сразу обращаете внимание? Не веста я. Так получилось, ушла из Капи.

Он вдруг залился детским и нежным как колокольчик смехом.

— Да разве ж метку Капи уберешь?

Она поморщилась. Когда ее перестанут донимать этим вопросом? Так надоело каждый раз заново объяснять.

— А вы ведун? — на всякий случай уточнила Крада.

— Я — гусляр, — ответил он и погрозил маленьким кулачком с длинными белыми пальцами в сторону окон Лукерьи. — Лучший в своем деле. Они просто не умеют слушать. Им все веселое, да легкое подавай. А настоящее — его, чтобы найти, так гору мусора нужно перевернуть. А ты хочешь истинную гуслу послушать? А, веста?

Крада судорожно соображала. Обидеть старика вдобавок ко всему унижению, что он только что пережил, не хотелось. Но и эту самую настоящую гуслу слушать у нее ни малейшего желания не было.

— Может, в следующий раз? — с надеждой спросила она.

— Так, конечно, в следующий, — с охотой кивнул Никтор. — Полнолуние через две недели. Синяя луна особой силой наполняет гуслу. Придешь на берег глуби, туда, где рыбацкие избы, послушать? Там в полную силу…

— Приду, дедушко… Давайте сейчас провожу. Куда вам?

— Сам, — отстранил гусляр ее протянутые руки.

И пошел —