Шальная Крада - Евгения Райнеш

Люд хрипел горлом, лицо его резко покраснело, на шее и руках вздулись черные вены. Из носа потекла кровь. Но белое беспамятство не уходило из глаз.

У Крады кружилась голова, густой полынный туман проникал в грудь и живот. Казалось, он теперь везде, рвет горечью изнутри, выворачивает, словно это Крада, а не ратай принял в себя стыть. Которая сейчас всеми — что у нее там есть: лапы? ноги? — цепляется за каркас души. Неужели все напрасно? Неужели Бер ошибся? Или она сама неверно поняла?

Крада, страдая от жары, судорожно думала, что еще может сделать. Идея пришла на самом пике отчаянья.

Она подтянулась на носочки, вывела на запотевшем окошке несколько рун. Те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Такие ли красовались на главном требище в сердце Капи, Крада не знала. Просто понадеялась на долю.

Еще она не знала, может ли простая банная каменка выполнять роль алтаря, и вообще — примут ли боги сейчас ее малую требу, раз отказались от главной, сакральной? Но Крада все равно вытащила из-за голенища один из своих неизменных кинжалов. С трудом задирая влажный, прилипший к коже рукав, она обнажила запястье и резанула по нему. Кровь зашипела на раскаленных камнях

Крада не стояла на ногах, она почти упала спиной на стену и, хотя старалась изо всех сил, но постоянно съезжала скользкими лопатками по мокрым бревнам вниз. Как сквозь мутную слюду видела, что Люда принялось выворачивать желчью — желтой, а потом черной, скручивая судорогами.

Его глаза заволокло странным синим туманом, в котором закружилась серебристая пыль. Она мерцала то сливаясь с темной синевой, то проявлялась на ее фоне неясными фигурами. Собиралась в какой-то образ, нервно вздрагивала, определялась, опять рассыпалась. Огромная птица, раскинувшая крылья, повисела мгновение перед Крадой и исчезла, уступив место неясной морде неведомого чудища с головой змеи и пастью, полной острых зубов. Размывшегося змея сменило одноглазое лицо, очень похожее на волота Перетопа, но только… Моложе что ли, явно посвежее, ясное, без страдальческой морщины навечно проложенной между бровей. А потом…

— Ты? — прошептала Крада, но звука собственного голоса не услышала, он потонул в тумане.

Нежный женский лик наметился только абрисом, лицо, так же как в блазени Ырки не проглядывалось, но то тепло и всепоглощающую любовь Крада почувствовала сразу. Неясный лик качался перед ней, сотканный из тумана, из него явившийся и в него же уходящий. На мгновение показалось, что кто-то дотронулся прохладной ладонью до измученного жаром лба, но тут же все растаяло, и загадочный, полный глубоких смыслов туман опять стал просто банным паром.

Зарезало в глазах, восстанавливая зрение, и Крада вновь увидела Люда.

Он шипел от боли, и через это шипение невозможно было разобрать слова, которые ратай еще пытался сказать. Внезапно Люд громко рыгнул и с кровью исторг из себя темное, перепутанное внутри какими-то нитями облако. Оказалось, что нити и держали его форму, как только они безвольно повисли, сгусток принялся распадаться на куски с тихим треском, в котором Краде чудился тонкий всхлип. Темные клочья разлетались по бане, смешивались с влажным, тяжелым паром, окрашивая его в зловеще-черный с красными прожилками.

Это размывшееся нечто, развеявшись, стало осыпаться угольной золой.

Пар медленно рассеивался. Когда видимость вернула все на свои места, Крада увидела, что Люд лежит на полу в собственной желчи. Он открыл глаза, в них светилась благодарность. Они уже не были белыми, и, честное слово, в тот момент Краде казалось, что она никогда в жизни не видела такого прекрасного карего цвета.

— Где я? — слабым, но ясным голосом спросил он.

И тут она сдалась. Ударила под коленки слабость, ноги подкосились. Перед тем, как сползти с лавки, Крада увидела, что в баню врываются Стешка, ратай и тот парень, который глазел на нее с крыльца, когда она разговаривала с Белотуром.

Стешка орала:

— Веста! Ведунья! Волшебница!

Ратай чуть притормозил на пороге, но, увидев ясный взгляд Люда, бросился к нему, а сын воеводы протянул руки к Краде, не давая ей упасть.

— Боярышня Крада…

В его глазах светилось восхищение, словно не взмокшая от пота и красная от жара расхристанная девка перед ним по лавке на пол сползала, а самая настоящая богиня красоты.

— Белотурович, — Крада и не знала его имени, помнила только, что это сын воеводы. — Ты-то как тут, в лечебне?

— Отец велел посмотреть на недужного. Ох и рассердился же он! Испугался, что зараза по рати пойдет, орал на ратаев, что Люда привели в самый став, о других не подумав. А оно… Ты просто чудо сотворила!

Баня наполнилась людьми, куда-то тащили уже освобожденного от веревок, бледного и слабого, но счастливого Люда, кто-то гомонил за дверью, кажется, в общий гул ворвался командный бас Белотура, но в глазах у Крады качалось и плыло.

Ее подхватили на руки, кажется, все тот же воеводин сын, куда-то понесли. Даже на холодном осеннем воздухе тело еще горело жаром, только на лбу осталось приятное ощущение прохладной ладони.

Очнулась уже в незнакомой горнице, чистой и светлой. Первый, кого увидела — лечец Трияр. Быстро опять закрыла глаза, притворяясь все еще беспамятной, так как не знала, чего от него ожидать. Но Трияр сразу заметил хитрость, рассмеялся:

— Вижу, что в себя пришла, притвора! Ну, ты, девка, и шальная! Надо же, в такую передрягу полезла. Я бы точно не рискнул с незримыми порождениями Мары связываться!

Крада впервые слышала, как он смеется.

— Потому что у вас наука, — осмелев, произнесла. — А здесь нужно не знать, а ведать. Там, где наука, куда мне с вами тягаться!

— Не потому что наука, а потому что опыта у тебя маловато, — уже строже сказал лечец и погрозил пальцем. Впрочем…

Заложив руки за спину, подошел к окну. Не глядя на Краду, вдруг произнес:

— У молодости есть свои преимущества: бросаться, не оглядываясь, на любую напасть. Весть о тебе по всему, считай, Городищу разнеслась. Только… Не делай так больше, Крада. Не лезь поперед всех в пекло…

— Да я бы и не полезла, только вас же не было, а откладывать — как?

На вопрос Трияр ничего не ответил.

— Тебя Белотур запереть в этой горнице хочет, — сказал. — Но ты все равно рваться