Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

—Сэнк ю, — сказал он. — Бэри гуд.

—You're welcome, mr. Kovalenko.

С Ракель Уэлч он за день встретился — на расстоянии. Один раз, на дальнем плане, проходила мимо в своём меховом купальнике, перетянутом дополнительной кожаной полоской, с двумя помощницами по обе стороны, в окружении операторской команды. Скользнула по Жоре взглядом, чуть улыбнулась уголком рта, прошла дальше. Дядя Жора одновременно почувствовал в груди три вещи: облегчение, что не подошла; стыд за вчерашнее; и подлый, недостойный, но честный мелкий укол ревности — потому что её обнимал за плечи какой-то высокий тип в кожаной куртке.

«Дура я, дура, — мысленно ругнулся Дядя Жора. — Дура старая. Чего ревновать-то, ты ей зачем».

К вечеру всё было снято. Ему сказали, что завтра, скорее всего, тоже понадобится — для крупных планов. И отпустили в трейлер.

В трейлере Дядя Жора, открыв дверь, обнаружил, что у него на столике стоит маленький букетик каких-то канарских жёлтых цветочков. И записка. На записке — крупным аккуратным почерком, по-английски, — было написано:

«Hunter. Tonight in my trailer. R.»

«Охотник. Сегодня вечером — в моём трейлере. Р.»

Дядя Жора посмотрел на цветочки. Посмотрел на записку. Посмотрел на свою сумку с инструментом, на череп смилодона, на копьё в углу, на свой нагрудный карман, в котором тяжелел изумруд.

И — впервые за двое суток — у него в кармане очень тихо, очень знакомо, очень противно завибрировал мобильный телефон.

* * *

Дядя Жора достал мобильник.

Руки у него — он сам удивился — не дрожали. Совсем. Он спокойно вынул аппарат, повернул экранчиком к себе.

На экранчике, в той самой строчке, в которой раньше было «40000 д.н.э.», а потом «1968», теперь было — спокойно, ровно, чёрным по серому — четыре маленькие цифры.

1890

Тысяча восемьсот девяностый.

Дядя Жора посмотрел на цифры. На записку Ракели Уэлч. На цветочки. На дверь трейлера.

И впервые за всё его новое проклятие — впервые! — он почувствовал не страх и не растерянность, а — облегчение. Чистое, мужицкое облегчение. Если в следующую секунду его дёрнут отсюда хоть на какую планету, хоть к динозаврам, хоть в зиму к шаману с бубном — это будет лучше, чем оставаться здесь до ночи и идти в трейлер с табличкой «R. W.».

—Мужик дёрнул, — сказал Дядя Жора вслух, обращаясь, видимо, к тому невидимому, который ему всё это устраивает. — Спасибо тебе, кто бы ты ни был. От души.

Он быстро, очень быстро, как пожарник собирается на тревогу, начал собирать вещи.

Сумку — на плечо. Череп смилодона — в правую руку, под мышку. Копьё — в левую руку, наискось, чтобы не зацепиться в дверях. Кепку — на голову. Латунный швейцарский ключик — он был в нагрудном кармане, на месте. Изумруд богини Иссиды — там же.

Перед тем как нажать зелёную кнопку, Дядя Жора, постояв секунду, аккуратно положил на столик трейлера записку Ракели Уэлч обратно — лицевой стороной вниз. Чтоб не нашли. И — отдельно — рядом с цветочками положил маленький свой подарок: одинаиз мелких отвёрток из набора, та, что покрестовее. А рядом два камешка, синий и красный, небольшие — не больше, чем пол сантиметра в диаметре. Из числа тех, горсть которых Ахмет сунул Жоре в благодарность за берцы. В довесок к Изумруду богини Иссиды. Тех самых камешков, из Индо Китая. Пусть Чаффи решит, что русский охотник так благодарит за приём. Чаффи — умный, поймёт. Отчего-то дяде Жоре показалось, что красный понравится Чаффи, а синий Ракели Уэлч. В записке он все так и написал.

И, держа все свои сокровища в одной руке и мобильник в другой, Дядя Жора большим пальцем нажал зелёную кнопку.

* * *

—Sleep tight, hunter, — успел почему-то прозвучать в его голове тонкий, хищный, заинтересованный шёпот Ракели Уэлч, — и в эту секунду стенки трейлера ушли.

Они ушли не сразу. Ушёл сначала свет от окошка. Потом ушла кровать под боком. Потом ушла лампочка над дверью, висевшая на тонком проводке. Потом ушёл стол с записочкой и цветочками. Потом ушла сама дверь.

Дядя Жора, как и в прошлый раз, опустился на корточки — он уже знал эту процедуру. Лучше падать с малой высоты, чем с большой. Под ногами у него почему-то ещё некоторое время был линолеум трейлера. Потом линолеум сделался гладкой каменной плиткой. Потом плитка сделалась деревянными досками. Потом доски сделались — Дядя Жора чуть не присел, поскольку этого он совсем не ожидал, — чем-то совсем твёрдым и неровным, как мостовая.

Сверху на него падала тонкая морось.

Это был дождь.

* * *

Когда Дядя Жора, в третий раз за свою прибыточную жизнь, осторожно открыл глаза, он обнаружил, что стоит на узкой пешеходной мостовой, выложенной грубым серым булыжником, неровным, с щелями. Над ним — невысокое, тёмно-серое небо, с которого мелко и упрямо идёт мокрая морось. Под ногами — мокрый, блестящий, отражающий редкие отблески ровный камень. По бокам — тёмные, многоэтажные, неравные между собой дома, фасады из тёмного кирпича и потемневшей штукатурки, с лепниной по верху, с маленькими железными балкончиками, на которых что-то висело — то ли цветы, то ли мокрое бельё. Вдалеке слышалось — Дядя Жора прислушался — стук подков. Не машин. Подков. Лошади. Тяжёлые, ровные, далеко тянущие что-то — то ли пролётку, то ли возок.

Где-то совсем рядом, за углом, прокричал торговец — нараспев, по-русски, с южным акцентом: «Бубли-ики! Свежие, го-орячие бу-у-ублики!»

Дядя Жора, стоя в первобытных шкурах, в чунях из ахмедова волка, в кепке, с черепом саблезубого тигра под мышкой, с копьём и потёртой сумкой, на узкой булыжной мостовой под мелкой моросью, под фасадом, на котором — Дядя Жора, медленно подняв глаза, прочёл — на фасаде белой краской по тёмной штукатурке было аккуратно выведено: «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова. Дешево и удобно. Имеется самовар».

Г. А. Феодорова. Феодорова. Через «о» во втором слоге. Старая орфография.

—Мама, — сказал Дядя Жора вслух, и голос у него почему-то был не сипловатый, а наоборот, очень тонкий, как у мальчика. — Мама. Это что же. Это что же тут такое.

И в эту минуту, очень близко, из-за поворота, мимо него, по той же булыжной мостовой, шурша широкими длинными юбками и подняв над собой