Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

смешной складной зонтик, прошла молодая женщина в шляпке с лентой, в светло-серой шали, под которой блестели короткие черные сапожки. Она прошла, не сразу заметив Дядю Жору. А когда заметила — на самом конце переулка — обернулась.

И завизжала так пронзительно, что её визг услышал, видимо, не только Дядя Жора, но и тот самый торговец бубликами, потому что бублики тут же оборвались на полуслове.

Дядя Жора, понимая, что его сейчас, по всему, ждут серьёзные объяснения по поводу его внешнего вида с какими-нибудь чиновниками одна тысяча восемьсот девяностого года, тяжело вздохнул, поправил на голове кепку — единственный современный предмет, который он мог бы предъявить в качестве смягчающего обстоятельства, — и сделал первый шаг к женщине, поднимая обе руки в успокаивающем жесте.

В руке у него было копьё. Под мышкой — череп саблезубого тигра.

«Это, — мысленно отметил он, — будет долгий разговор».

***

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала еще еще более пронзительно, так что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику.

Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» — «Отстойник».

https://author.today/work/145330

К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того — вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.

Тем не менее рискну рекомендовать.

Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.

Глава 20. Куда по мытому

В которой главный герой попадает в одна тысяча восемьсот девяностый год, прямо к Дому с химерами, решает раз и навсегда покончить с проклятым щитком в момент его монтажа — и получает от бронзовой жабы окорот в духе уборщицы из заводской столовки.

Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала так пронзительно, что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику. Дядя Жора, стоя посреди мостовой в первобытных шкурах, с копьём в одной руке и с черепом саблезубого тигра под другой мышкой, попытался изобразить рукой жест успокоения.

Жест не помог. Жест, по правде, не очень-то и мог помочь, поскольку рука у Дяди Жоры была в шкурной перчатке-рукавице (мерийной костюмерши, ещё канарской), и снизу у этой рукавицы свисал длинный шнурок с привязанной к нему медвежьей костью.

—Святые угодники, — выдавила женщина наконец, прижав одну руку в перчатке к шляпке, а второй продолжая держать смешной маленький складной зонтик. — Святые угодники! Юная барышня визжать перестала и теперь крестилась.

—Барышня, — сипло сказал Дядя Жора, и сам услышал, как нелепо звучит у него этот старорежимный обращенье, — барышня, не пугайтесь вы так. Я — мирный. Я не дикарь. Я просто... из театра.

Слово «театр» Дядя Жора сказал с особенной серьёзностью, потому что только что, краем подсознания, его осенило. Раз уж его за актёра приняли в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом, то и в восемьсот девяностом возьмут — кто их разберёт, эти времена, везде есть искусство.

—Из театра? — переспросила барышня, слабея.

—Из театра. С представления. Гримом, видите, не успел смыться. Спешил. Простите Бога ради. Не пугайтесь.

Барышня, ещё дрожа, попыталась поправить шляпку. Шляпка от пережитого визга косо съехала на ухо. Барышня посмотрела на копьё. Посмотрела на череп. Посмотрела ещё раз на Дядю Жору.

—А копьё, — сказала она осторожно, — копьё-то у вас зачем?

—Реквизит, — твёрдо ответил Дядя Жора. — Несу в реквизиторскую. И череп. И всё. Покажу — и сдам. Сейчас вот направо за угол и сдам. Простите, что напугал.

—А-а-а, — успокоенно протянула барышня, и в её больших серых глазах постепенно стало проступать вместо ужаса нормальное любопытство образованной девушки конца девятнадцатого века. — А что за пьеса, позвольте узнать? Я как раз театры... я обожаю. Я в этом году видела на Думской «Грозу»...

—«Грозу», — сосредоточенно подтвердил Дядя Жора, у которого школьная программа из глубин памяти ещё помнила слово «Островский». — «Грозу» я тоже... видел. А у нас сейчас, простите, экспериментальное. Из жизни первобытного человека. Про охоту, всё такое. Современный извод.

—Современный?

—Современнейший. Авангард. Вы, барышня, ещё услышите.

Барышня кивнула, как умные барышни кивают на непонятное. Дядя Жора, тем временем, успел оглядеться. Он стоял на коротком, узком, по-старорежимному уложенном булыжнике переулке. По одну сторону — фасад дома с лепниной, с медной табличкой «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова», под которой ниже мелкими буквами: «Дешево и удобно. Имеется самовар». По другую сторону — стена из тёмного кирпича, с обшарпанными афишами в нижней части; на одной из афиш Дядя Жора, не поверив глазам, прочёл — «Театральная антреприза Г.Л. Соловцева. Драма А.П. Чехова „Дядя Ваня“. Премьера». На углу — тумба с круглыми наклеенными бумажками-объявлениями. В перспективе переулка — изгиб мостовой, ещё фасад, ещё фасад, и где-то совсем недалеко — Дядя Жора по привычке узнал по углу крыши — Дядя Жора готов был поклясться, что узнаёт.

«Это, — медленно сообразил он, — это ж в двух шагах от Банковой. Я ж тут рядом. Я ж тут — около Дома с химерами».

И в эту секунду в голове у него очень ясно, очень чётко, очень мужицки выстроилась мысль.

* * *

Мысль была такая.

Раз он в одна тысяча восемьсот девяностом году — а на табличке снизу афиши действительно стояла дата, «1890», — а Дом с химерами как раз в одна тысяча восемьсот девяностом году отстраивается Владиславом Городецким (об этом и Жека ему в пещере как-то поминал, что и в моей Земле его прапрадед в этот год электричество в первый дом провёл), — то значит, что в этот самый момент, может быть, в эту самую неделю, Владислав Городецкий своими прозрачными, а тогда