Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

class="p1">—Молчи, мужик. — отрезал голос. — Молчи. Слушай меня. Я тебе сейчас, дядька, скажу одну вещь. Эту вещь у нас, у тех, кто на щитках живёт, по-секрету не говорят. Но тебе скажу. Потому что ты, дядька, такой бестолковый, что вторая Сидоренко тебе уже не поможет.

—Ты, дядька, не порть мне щиток. Понял? Не порть его и не пытайся. Не сейчас. Никогда. Тебе кажется, что щиток — это причина всего. А он — не причина. Он — окошко. Через него мы тебя зовём — мы, ты понимаешь, кто. Мы тебя зовём, когда у нас тебе работа есть. Сейчас. Без проводки. Без сети. Без подключения. Никакой работы тебе тут нету. Сегодня я тебя позвала просто чтобы ты в чистый зал не лазил.

—А зачем... — пробормотал Жора.

—А затем, дядька, что у тебя сейчас, ровно через минуту, в кармане зазвонит твой ваш этот двадцать первого века скворечник. И тебя домой потащит. Я ж тебе говорю — я тебя сейчас позвала, потому что мы решили — хватит. Ты уже наработал. Ты ещё поработаешь, потом. Но сегодня — иди домой. Тебя там Тамара ждёт.

Дядя Жора, у которого от слова «Тамара» в груди что-то сильно сдвинулось, медленно опустил отвёртку.

—Ладно, — он, не отдавая отчёта, отвёл руку с отвёрткой подальше от щитка. — Ладно. Не буду.

—Вот и хорошо. — Голос (а это, понимал Жора, был голос жабы, голос той самой тёти Шуры в металле и старой бронзе) добавил, смягчившись: — Иди, дядька. Иди отсюда. Лак, говорю, не высох. Ладно. Пока с тебя хватит. Отдыхай. Понадобишься — вызову.

И в эту секунду у Дяди Жоры в кармане шкуры — глубоко, у самого сердца, рядом с латунным ключиком и завёрнутым в тряпочку изумрудом богини Иссиды — тихо, противно, очень знакомо завибрировал мобильник.

Дядя Жора аккуратно сунул отвёртку обратно в сумку. Поднял с холстины череп смилодона. Подобрал копьё. Кивнул бронзовой жабе с тем особенным мужицким поклоном, какой существует только при заочной благодарности.

И, не оборачиваясь больше к ни не подозревающему ничего Городецкому, ни к мастеру Тихону, ни к холщёвой подстилке с лежащим на ней нетронутым щитком, — Дядя Жора вынул мобильник, посмотрел на экранчик.

На экранчике — в той самой строчке, где раньше было «40000 д.н.э.», потом «1968», потом «1890», теперь стояло — спокойно, ровно, чёрным по серому — четыре маленькие цифры.

2001

—Жэнщина, — тихо сказал Дядя Жора жабе, ни к кому не обращаясь, — спасибо тебе. Я тебя послушал. Иду.

И, нажав зелёную кнопку, исчез.

Дядя Жора, в третий раз за последние сутки нажимая зелёную кнопку, мысленно приготовился ко всему. К очередному первобытному лесу. К новой эпохе. К любому, в общем, чужому веку. К Парижу периода Французской революции. К пиратам в Карибском море. К ледниковому периоду. Готов он был ко всему.

Он не был готов только к одному — к тому, что у него после нажатия зелёной кнопки, в первое же мгновение, под подошвой первобытных чуней окажется знакомая до слёз, обшарпанная, отшлифованная тысячами ног плитка дорожки Владимирской горки в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году.

То есть — нет.

Не девяносто девятом.

Дядя Жора, открыв глаза, опустил их на эту самую плитку и понял, что глаза его не обманывают. Это была та самая плитка. Это была та самая дорожка. Это была та самая лавочка под старым клёном — та, с которой он, Дядя Жора, в позапрошлый вторник, в восемь вечера, в осенних сумерках, поднял трубку мобильника с номером «40000 д.н.э.».

Только — Дядя Жора огляделся — было оно не так.

Во-первых, клён стоял уже наполовину голый. Половина листьев слетела. Под ногами лежал толстый ковёр золотисто-бурой палой листвы. По дорожке шуршало — северный ветер всё ещё гонял эту листву туда-сюда. Воздух был холодный, ровный, без той влажной мягкости, какая бывает в конце сентября. Это был уже октябрь. Может, начало октября, может, его середина — но точно октябрь.

«Не вторник, — сообразил Дядя Жора. — Неделя прошла. Может, две».

Во-вторых, на лавочке под клёном — той самой, на которой он сидел с зажигалкой, — теперь, разложив на коленях газету, мирно ела бутерброд какая-то пожилая женщина в платочке. Увидела Жору. Подняла глаза. Не вскрикнула. Смотрела долго, спокойно, как умеют смотреть на самых разных людей пожилые тётеньки на лавочках в киевских парках. Потом, не отводя взгляда, аккуратно дожевала кусок бутерброда и сказала философски:

—Чудит молодёжь нынче. И где ж он такие шкуры взял.

И, спокойно дожёвывая, вернулась к газете.

В-третьих, и это было главное, — со стороны Подола, со стороны моста, со стороны заречья, отчётливо, плотно, родно гудела цивилизация. Гудели троллейбусы. Гудели машины. Где-то совсем рядом, за поворотом, звенел трамвай. Над крышами далёкого Гончарного переулка торчала телевизионная антенна. На лавочке у соседнего фонаря молодой парень в куртке-пуховике разговаривал в большую трубку — мобильник, заметил Дядя Жора со специальным узнаванием специалиста, мобильник модели на размер крупнее его собственного. И парень в эту трубку обыкновенным русско-украинским полуязыком говорил: «...ну так и я ему сказал, шо нехай он мне до конца недели гнать перестанет, а то я с ним вообще того этого...»

Дядя Жора закрыл глаза.

Открыл. Открыл-закрыл. На пробу.

Город стоял. Город никуда не делся. Город был тот же самый. Просто — на неделю-две дальше.

«Я дома, — медленно осознал Дядя Жора. — Я дома».

И, постояв ещё секунду, он осторожно сел на ту самую лавочку, на другой её конец, поодаль от тётеньки с бутербродом. Сел в шкурах. С копьём в одной руке. С черепом смилодона в другой. И, ничего больше не делая, не спрашивая, не оглядываясь, — Дядя Жора в первый раз за восемь страшных глав очень тихо, без слёз, без вздохов, без всего, просто опустил голову.

Минут пять Дядя Жора сидел так, опустив голову, и ничего не делал. Тётенька рядом, дожевав бутерброд, аккуратно завернула обертку, встала и пошла дальше по дорожке, на ходу прибавив:

—Шкуры-то постирай, мил человек. От тебя костром пахнет.

И ушла, шаркая по листве.

* * *

Когда Дядя Жора немного пришёл в себя, в груди у него стало тонко-тонко, что-то такое горячее, забытое, давно не виданное — наверное, счастье.

Он осторожно полез в карман шкуры. Достал мобильник. Экранчик был тёмный. Иконка-антенка в правом верхнем углу — слабо, но мигала. И, что было самым прекрасным,