Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

И — впервые с момента, как открыл глаза перед тираннозавром, впервые с момента, как Ракель Уэлч пришла к нему в трейлер, впервые с момента, как услышал голос бронзовой жабы в одна тысяча восемьсот девяностом году, — впервые за всё это время у Дяди Жоры сами собой потекли по щекам слёзы.

Не от грусти. От облегчения.

—Лизка, — сипло сказал Дядя Жора. — Лизонька, рыжий мой. Прости, родной. Прости меня. Прости.

И полез на стул, чтобы достать кота со шкафа.

Лизка сначала не дался. Лизка не дался демонстративно — отвернулся, прижал уши, негромко зашипел. Лизка показывал хозяину, что неделя одиночества обижала. Лизка показывал, что просто так такое не прощается. Лизка показывал, что он, кот, тоже личность, и личность эта неделю как мучилась.

Дядя Жора всё это понимал.

—Лизка, — повторил он, — я тебя не оставлю больше. Я обещаю. Прости меня.

Лизка дал себя взять только через минуту — не до конца, под мышкой, с шипящими ушами. Но дал. Дядя Жора прижал кота к шкурной груди и долго, очень долго, стоял посреди разорённой Лизкой комнаты и пах ему в шерсть, и слёзы у Дяди Жоры всё текли по щекам.

Николай в прихожей деликатно подождал. Потом тихо сказал:

—Жор, я в магазин за кошачьим. И за продуктами для Тамары. Ты пока тут... обживайся.

И ушёл, прикрыв за собой дверь.

* * *

Когда Дядя Жора, прижимая к себе чуть оттаявшего Лизку, оглядел комнату — он застонал.

Лизка взял с него за неделю по полной.

На стене у окна — там, где висели обои с цветочками, которые они с Тамарой клеили в девяносто третьем, — обоев больше не было. То есть — были, но в виде длинных, разодранных, рваных, спускавшихся бумажных тряпок, как будто там кто-то долго и старательно вёл когтями. Лизка драл. Не разово. Систематически. От злости. На стене сейчас зияли два больших отодранных куска, обнажая старую штукатурку с пятнами влаги.

На полу у дивана — Дядя Жора чуть не споткнулся — лежало нечто, что когда-то было его шерстяным тапочком. Один. Второй обнаружился под столом — в ещё более плачевном виде.

На кухне — в которую Дядя Жора заглянул, всё ещё прижимая кота, — стоял неприятный запах. Миска кота была вычищена до блеска. Холодильник «Норд» был ещё работающим, но дверца у него была чуть приоткрыта — Лизка, видать, в отчаянии пытался её распахнуть, искал съестное. На клеёнчатом столе валялась перевёрнутая жестяная банка из-под кошачьего корма, давно вылизанная до сухого блеска.

—Лизка, — тихо сказал Дядя Жора коту, у которого боков не было. — Лизка, я тебя сейчас, лизонька, накормлю. Сейчас Николаш принесёт.

* * *

Тамара пришла домой в час дня.

Дядя Жора к этому времени успел: переодеться в спортивный костюм Николая (тот великоват, но всё лучше шкур); снять с себя чуни и обмыться под душем в холодной воде (горячую за неделю отключили); смыть с себя запах костра и какой-то незнакомой смазки и Канарских пыли; накормить Лизку из принесённой Николаем банки (Лизка ел молча, не поднимая головы, ушами по-прежнему обижался). Шкуры он сложил в большой полиэтиленовый пакет — Тамаре потом покажу, когда успокоится. Череп смилодона, копьё, латунный ключик и зелёный изумруд — спрятал в комод, во внутренний ящик, к спрятанным долларам. Кепку — на привычное место на крючке.

Когда в замке за дверью щёлкнул её ключ — Тамары — Дядя Жора, услышав этот звук, замер на кухне.

Дверь открылась. Шорох. Стук об пол сумки. Тишина. И — после длинной паузы — Тамарин голос:

—Жора.

Не «Жора! Ты!». Не «Жорик! Слава Богу!». Не «Жор, иди, я тебя обниму!». А просто — «Жора». Сухим, чистым, очень ровным голосом, тем самым, каким она говорила «Жора» в самые серьёзные моменты их совместной жизни.

Дядя Жора вышел в прихожую.

Тамара стояла у входа. В сером пальто, в платке, с большой сумкой в руке. Лицо у неё было — Дядя Жора посмотрел и в груди опять что-то сильно тронулось — лицо у неё было постаревшее за неделю на год. Под глазами — синяки. Морщины у губ — глубокие. Платок съехал на затылок, и было видно, что она не успела расчесать волосы как следует. Дома Тамара никогда не была такой. Дома Тамара всегда была — аккуратная.

Они посмотрели друг на друга.

—Жора, — повторила Тамара. — Это ты?

—Я, Тома, — глухо сказал Дядя Жора. — Я.

—Где ты был, Жора? — спокойно, очень спокойно спросила Тамара.

—Тома, я тебе...

—Где. Ты. Был.

Дядя Жора начал ту же версию, что говорил Николаю в машине, но не закончил. На «съёмке ремейка „За миллион лет до конца света“» Тамара его аккуратно прервала, поставив сумку на пол.

—Молчи, Жора, — сказала она. — Не надо. Я сейчас тебе всё скажу, что хочу сказать. А ты мне потом, ночью, расскажешь, как было. Сейчас я говорю.

Дядя Жора замолчал.

—Я приехала из Глухова в субботу, — сказала Тамара. — Я пирожков напекла, тебе привезла, я думала — соскучилась я по нему. Тебя нет. Я думала — пошёл к Николаю или в магазин. Я ждала. Ты не пришёл к ночи. Я Николаю позвонила — он сказал, что не видел тебя. Я не спала, я ждала. Утром — ты опять не пришёл. Я Николаю позвонила опять. Он приехал, дверь вместе ломали с участковым. Тебя дома нет. На работе нет. У профессора на Банковой нет — Николай туда тоже ездил. По больницам тебя нет. По моргам тебя нет. Я в участок написала заявление. Я неделю, Жора, не спала. Я не ела. Я тебя по-всякому хоронила, Жора, мысленно. Я думала — что-то с тобой случилось плохое. Я думала — ты у этой своей шлюхи. Я думала, может, ты с обрыва упал. Я тебя, Жора, неделю, как мёртвого, в голове своей хоронила. Я туда-сюда. Я не понимала, что хуже.

Голос у Тамары был ровный. Только глаза у неё помаленьку наливались.

—А потом, — продолжила она, — а потом ты звонишь Николаю. И Николай мне на работу — ровно час назад — звонит, и говорит: «Тома, Жора нашёлся, везу его домой». И всё.

—Тома...

—Молчи, Жора. — Тамара глубоко вздохнула. — И ещё одно. Я тебя, Жора, прощаю. Сейчас. До того, как ты что-то расскажешь. Прощаю.