Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

две недели быстро пройдут. И всё. Снимали. Стоял я, копьё поднимал, морду свирепил. Голливудцы говорили — отлично, отлично. Заплатили в конце честно, четыре тысячи долларов наличными. И — на самолёт. И в Киев. Я думал, домой заскочу переодеться, кота поднять — а тут вот, на лавочке очнулся. Видать, заснул в дороге. Костюм на мне оставили — мол, сувенир, у нас на складе таких ещё много. И копьё. И череп. И всё.

Николай слушал внимательно. Слушал очень внимательно. С тем особым вниманием, с каким старый Николай — Жора это знал — слушал то, в чём он сомневался, но обижать друга прямым недоверием не хотел.

—Жор, — сказал Николай, выслушав. — Жор. А ты по дороге из аэропорта в город — как добирался?

—Маршруткой.

—А деньги тебе как — наличными отдали?

—Долларами. В конверте.

—А конверт где?

—А конверт, — Дядя Жора, понимая, что попадает в подробности, по которым его легко поймать, перешёл в наступление, — а конверт, Николаш, я в Сочах в гостинице оставил. Они там нам, как актёрам, гостиницу снимали последний день перед самолётом. И я, представляешь, дурак старый, конверт в тумбочке забыл. Туалет, бритва, всё с собой, а конверт в тумбочке. Сейчас, видать, горничная свежо обогатилась.

—Угу, — кивнул Николай. — Угу-угу. Понял. Не вернёшь?

—Не вернёшь, — мужественно сказал Дядя Жора. — Я даже название гостиницы не запомнил.

Николай посмотрел на Жору. Долго посмотрел. Потом — мягко, без всякого нажима — кивнул.

—Понял, Жор, — сказал он. — Понял, конечно. Бывает. — И завёл машину.

Жора знал — Николай не поверил. Ни на грамм. Ни в один сочинский фильм, ни в один забытый в тумбочке конверт, ни в один чартер, ни в одно отсутствие связи. Николай прожил на Борщаговке столько же лет, сколько Жора, и Николай в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь из их района ехал в Сочи на массовку. Николай Жоре не поверил. Но Николай Жоре был друг, и потому Николай сделал вид, что поверил, и больше об этом не спрашивал. Жор расскажет — Жор расскажет. Не расскажет — значит, у Жора причины. Так оно у мужиков бывает.

—Поехали домой, — повторил Николай. — Тамара сейчас на работе, в час должна прийти на обед. Зайдём, сейчас отмоешься, переоденешься, я тебе из машины тренировки одолжу. Чтоб Тамару, по крайней мере, шкурой не пугать.

—Спасибо, Николаш, — тихо сказал Дядя Жора.

Машина тронулась.

* * *

Дорогу по знакомым улицам — Подол, потом мост, потом Шулявка, потом Борщаговка — Дядя Жора смотрел, как сквозь стекло аквариума. Город. Его город. Тот самый. С троллейбусом семидесятым, идущим на Караваевы дачи. С рекламой «Чумака — томатный сок» на щитах. С маршруткой «Площадь Победы — Микрорайон». С молодой парочкой, целующейся прямо на тротуаре у светофора, на их фоне — облезшая «копейка» с выбитым задним стеклом. Со старушкой, перебегающей дорогу в неположенном месте и грозящей кулаком всему миру.

Всё было — то.

Всё было — нормальное.

Всё было — родное.

Глава 22. Кто из нас лучше

В которой главный герой возвращается домой к подранным обоям и обиженному рыжему коту, объясняется с Тамарой, под утро рассказывает ей всю правду про три проклятия и про одну голливудскую звезду — и слышит в ответ от Тамары вопрос, на который мужику ответить и страшно, и просто.

Он смотрел на свой город и не верил, что неделя назад — то есть нет, неделя плюс сорок тысяч лет назад — он сидел в первобытной пещере и ел оленье плечо с винным запивом. А до того — в Доме с химерами, на Банковой, в этом самом, его, городе, говорил с прозрачным желчным архитектором. А до того — на даче в Конча-Заспе у бандита Витюши. А до того — у гаражей с Аркашей. А до того — в кабинете профессора с искажающим щитком.

Дядя Жора всё это вспомнил, как вспоминают свою собственную диссертацию. И впервые за всё это время — впервые с того июльского дня, когда впервые ударило его током в Доме с химерами, — Дядя Жора подумал тихо и очень спокойно: «Кончилось».

Может быть, не навсегда. Может быть, до следующего раза. Жаба же сказала: «Понадобишься — вызову». Это значит — возможно, вызовет. Это значит — возможно, ещё.

Но сегодня — сегодня кончилось.

И впереди была Борщаговка.

***

Подъезд Дяди Жоры — пятиэтажная хрущёвка, серая, в трещинах, с подъездной дверью, на которой кто-то старательно нацарапал лет десять назад слово из четырёх букв (Дядя Жора, разглядывая это слово каждый день, давно перестал его замечать), — встретил его подъезд так, как встречает любой родной подъезд: запахом капусты, запахом старой кошки, запахом чьего-то кофе с верхнего этажа, голосом тёти Маши со второго, которая опять кричала на сына Серёжку, что он опять забыл вынести мусор. На лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом, у окошка, по-прежнему сидела на подоконнике та же выцветшая герань тёти Любы из четвёртой квартиры.

Дядя Жора поднимался к себе на пятый, в шкурах, в чунях, с черепом смилодона под мышкой и с копьём в руке, и от каждого знакомого запаха его мутило от счастья.

Николай шёл сзади, поддерживая его за локоть.

Дверь квартиры была закрыта на новый замок — Дядя Жора посмотрел и сразу понял, что старый, видимо, выбили участковые. Николай вытащил из кармана связку ключей, выбрал нужный, открыл.

В прихожей пахло. Не очень хорошо. Пахло тем особым запахом, который бывает в квартире, когда хозяина неделю нет, кот съел всё, что нашёл, и не нашёл туалет.

—Лизка! — крикнул Дядя Жора в темноту прихожей.

Не сразу. Очень не сразу. Из глубины квартиры, видимо, со шкафа в комнате — раздался слабый, обиженный, плохо различимый мяв.

Дядя Жора, бросив на пол сумку, копьё, череп, кепку — всё бросив, — побежал в комнату.

И увидел Лизку.

* * *

Лизка лежал на пыльном шкафу. Рыжая шерсть на нём слежалась клочьями. Боков у Лизки практически не было — за неделю он, по подсчёту Дяди Жоры, схуднул раза в полтора. Глаза смотрели прямо на хозяина — жёлтые, тяжёлые, обиженные, со всем тем мужицким немым укором, какой кот способен накопить за семь дней одиночества.

Дядя