Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

И в эту секунду у Тамары наконец потекли по щекам слёзы — ровные, тонкие, два ручейка вниз, и Тамара сняла с шеи платок, и стала им вытирать глаза, и ноздри у неё подрагивали, и Дядя Жора понимал, что если он сейчас сделает один неловкий шаг, или скажет одно неправильное слово, или, не дай Бог, попробует пошутить, — то всё, что между ними двадцать пять лет было, может в эту минуту разлететься. И никакой Ракелью Уэлч не залатается.

Дядя Жора, не делая никаких неловких шагов, очень медленно прошёл к Тамаре. Очень тихо взял её под локти. Прижал к своей борщаговской груди, ещё пахнущей где-то по краям первобытным костром. Молча, не говоря ничего, постоял с ней так минуту. Тамара плакала молча, у него на свитере (Николаевом), и не отстранялась.

Минут через пять она тихо сказала ему в свитер:

—Жор. Прости.

—Это мне у тебя прощения просить, Том, — выдавил Дядя Жора. — Это я тебя оставил. Это я тебя неделю. Это я.

—Жор. — Тамара отстранилась, посмотрела ему в лицо мокрыми глазами. — Жор. А что у тебя на щеке? Это что — царапина?

—Это, — серьёзно ответил Дядя Жора, — это, Тома, я тебе ночью расскажу.

* * *

Ночь была тихая.

Тамара легла спать только к двенадцати — у неё на это, как Дядя Жора понимал, ушла вся её женская выдержка, потому что она и так не спала неделю, и спать к двенадцати дочка её матери научила её ещё в детстве. Лизка лежал у Тамары на ногах, мурлыкая. Кот, наконец, простил, дав хозяйке свою кошачью индульгенцию. На хозяина он смотрел всё ещё с укором, но укор был уже не семидневный, а так — обычный, бытовой.

Дядя Жора долго лежал рядом с Тамарой, в темноте, в их собственной супружеской спальне, и не мог заснуть. На стене лежал отблеск дальнего жёлтого фонаря — за окном горел тот самый фонарь, что и две недели назад. Под боком тёпло дышала Тамара. У ног мурлыкала рыжая лапа. Где-то на кухне тихо гудел «Норд».

Всё было — нормально.

«Том», — наконец, тихо сказал Дядя Жора в темноту.

—Что? — отозвалась Тамара. Не спала, значит.

—Том. Я тебе обещал ночью рассказать.

—Расскажи.

Дядя Жора собрал в груди весь воздух, какой у него был, и пошёл говорить правду.

—Том, — сказал он, — то, что я Николаю в машине рассказал, — это полуправда. Я в Сочи не был. На съёмках ремейка я был, но не в Сочи. Я был... я был в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. На Канарских островах. Голливудцы снимали фильм. «Миллион лет до нашей эры». Меня туда нечаянно занесло проклятие.

Тамара молчала.

—А до того, — продолжил Дядя Жора, понимая, что или сейчас, или никогда, — я был в первобытной пещере над Днепром, в сорока тысячах лет до нашей эры. Я там, Том, познакомился с двумя мужиками — один из параллельной Земли, другой из Атлантиды. Мы с ними ели оленину и осетровую уху, я не доел. У атланта в подарок у меня в комоде сейчас лежит огромный зелёный изумруд. Тебе. Я тебе за двадцать пять лет ювелирки не дарил ни разу. А до того, ещё раньше, на меня в Доме с химерами наложилось третье проклятие — путешествия во времени. Через мобильник. Через будки. А до того, две недели как, я в Конча-Заспе на даче у бандита Витюши взял в комоде ключик от ячейки в швейцарском банке — он лежит у меня там же, под бельём, рядом с двадцатью тысячами долларов наличными. А до того, в августе, я полтора месяца говорил людям правду, а они слышали обратное. И, Тома, — он сделал паузу, — я там, в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, на Канарских островах, на съёмке, — я там, Тома, оплошал. С одной женщиной. Голливудская звезда. Очень молодая. Пришла ко мне в трейлер в три часа ночи в халате. Я не смог отказать. Тома, ты, пожалуйста, меня прости, или не прости — но я тебе должен был сказать. Я не хочу, чтобы у меня от тебя что-то было неназванное.

Тамара долго молчала.

Лизка под одеялом перестал мурлыкать.

—Жора, — сказала Тамара наконец, очень спокойно. — Жора. Я тебе сейчас один вопрос задам. А ты мне ответишь, как есть.

—Спрашивай.

—А кто из нас лучше? Я или она?

Дядя Жора в темноте улыбнулся. Лизка под одеялом тихо мявкнул.

—Ты, Тамара, — серьёзно сказал Дядя Жора. — Ты, Тома, гораздо лучше. Не сравнить. Я ж тебе говорю — я там оплошал. А с тобой я не оплошал ни одного раза за двадцать пять лет. С тобой у меня всё совсем по-другому, Тома. С тобой у меня правда. А там у меня — было неловко и больно.

Тамара перевернулась на бок. К нему. Дядя Жора с удивлением понял, что она улыбается в темноте.

—То-то же, — сказала она. — Голливудские звёзды, Жор. Я их в журналах видела. Тощие они. Кожа да кости. Ни одну с моими бёдрами не сравнишь. Я тебе говорю как женщина. Они там в Голливуде на диете сидят, у них рёбра выпирают. А у меня — я ж не Голливуд, я ж Глухово. У меня — есть, на чём держаться.

—Том, — Дядя Жора, ошеломлённый этим спокойствием, переспросил, — Том, ты что, не сердишься?

—Я сержусь, — спокойно ответила Тамара. — Чуть-чуть. Но в основном я сержусь не на тебя, а на неё. И на её диету. — Тамара помолчала. — Жор, а ты знаешь, я ведь в восемнадцать лет в театральный поступала. В юности. Я в Глухове в кружке играла. Я ж потом тебе показывала фотографию, помнишь, я там Татьяну Ларину играла. Я думала, актрисой стать. А потом тебя встретила, и махнула рукой, и поступила в техникум. И вот теперь я думаю — вон оно как. Если бы я тогда поступила в театральный, я б, может, в Голливуде тоже была. И тогда бы ты с этой своей, с тощей, мне в три ночи и не оплошал.

Дядя Жора молча взял Тамару за руку под одеялом.

Они оба ещё долго лежали в темноте, не говоря ничего.